Сын

Маша поняла, что «это» случилось сразу. Не то чтобы близость была какая-то особенная. Или дни она специально подсчитывала. Вообще нет. Она просто поняла и все.

- Покурим? – Виталик потянулся к тумбочке, чтобы добыть сигарету и зажигалку.

- Нет, - Маша улыбнулась и зажмурилась – Я теперь, наверное, бросать буду.

- Че вдруг? – он со вкусом затянулся и выпустил дым в потолок.

Маша открыла глаза, готовая произнести прекрасную новость, но посмотрев на мужа решила – нет, потом, позже, когда он точно поверит.

Виталик сделал еще одну затяжку, ткнул сигарету в пепельницу и встал.

- В душ сгоняю и спать, вставать завтра рано.

А Маша, проводив взглядом мужскую спину, откинулась на подушку, прислушиваясь к себе.

«Алешей назову, как дедушку-вахтера».

Детей Маша хотела сколько себя помнила. Скорее всего потому, что своей семьи, ну до встречи с Виталиком конечно, у нее не было. Орущий благим матом сверток нашли в парке. А внутри – она, тогда еще безымянная. И ни адреса, ни телефона.

В Детском доме, куда ее перевели из Дома малютки по достижению трех лет, ей больше всего нравилось играть в деревянную кроватку: туда можно было положить колченогого пупса, чтобы петь ему песню аккуратно покачивая неустойчивую конструкцию, норовящую завалиться на бок. Если бы у пупса были еще пеленки, распашонки и какая-нибудь сама простенькая бутылочка – Маша была бы счастлива окончательно и бесповоротно. Но чего нет, того нет.

Когда Маша немного подросла, она неожиданно сошлась со Светкой – высокой, костлявой и наглой девицей из старшей группы. Что именно главная задира нашла в тихой малышке было неясно, но Маше выяснять не хотелось, раньше в ее неприметной жизни друзей не было в принципе. Именно Светке Маша однажды и призналась, что ее самое заветное желание – завести ребенка. Настоящего, живого теплого малыша. Чтобы пеленать, и поить из бутылочки, и возить на прогулку в красивой коляске - как те женщины в парке по соседству. Мелким ходить туда не разрешали, но на то, что кто-то прилипал к прутьям, разглядывая счастливых мамочек, внимания воспитатели не обращали.

Хихикающая Светка, наклонившись к самому ушку нашептала Маше как именно делаются дети, отчего ушко из розового стало алым. А потом, цыкнув зубом, добавила: «Не ссы, это приятно. Но лучше, чтобы парень постарше был, чтоб знал, что делать. Ну и рожать конечно раньше лет двадцати не стоит. Зачем плодить таких как мы?».

Маша все сделала ровно так как научила подруга. Виталику было семнадцать, когда она – нежная пятнадцатилетняя кудрявая фея – разрешила себя поцеловать. Через год он выпустился в «большую жизнь» и переехал в крошечную, но все же отдельную, личную квартирку на краю города, и они стали встречаться в парке, церемонно гуляя за ручку между тех самых мамашек, которых Маша так любила разглядывать. А еще через два Маша сказала «да» и они, обменяв две микроскопические государственные жилплощади на одну более-менее приемлемую для жилья, там же и сыграли свадьбу, позвав Светку, ее бандитского вида хахаля, добрую нянечку Ироиду Михайловну и любимого всеми детдомовцами дедушку Алексея Никаноровича, всегда щедро одарявшего сироток мятными леденцами из железной коробки с французской надписью Monpensier на мятой крышке.

«Ну и ничего, что по возрасту я не дотянула, - подумала Маша, положив руку на свой плоский животик. – Тем более Светка говорила про рожать, а тут как раз все и сходится, через девять месяцев мне уже двадцать лет и два месяца будет».

В ответ на прикосновение в животе что-то булькнуло, и Маша удовлетворенно улыбнулась. Алеша не только там, он уже с нею общается!

Тест Маша сделала прямо на следующий день – однако к великому изумлению и, что уж скрывать, дикому разочарованию – на узенькой картонной палочке появилась только одна полоска. Но Маша эмоциям не поддалась и распотрошив заначку поехала в самую лучшую платную клинику в городе. Там то и выяснилось, что деточка есть, есть! Но размер эмбриона говорил о нескольких неделях, а никак не двенадцати часах, которые прошли с момента их с Виталиком любви.

Дальше все завертелось с ошеломительной скоростью. Алеша, то ли решивший что он живет в сказке великого русского поэта, то ли просто унаследовавший богатырские гены неизвестных бабушки и дедушки, жил внутри Маши в режиме час за день. Так что к концу третьего месяца, большую часть из которых будущая мать провела в больнице на бесконечных поддерживающих капельницах, на свет родился упитанный здоровяк с чудесным кукольным личиком. Освободившаяся от бремени Маша, как только мозг начал соображать более-менее адекватно, заперлась в кабинке туалета, расположенного в самом конце коридора, и набрала Светку.

- Мне нужно отсюда выбраться, пока они его не забрали.

Светка попыталась было отговорить подругу, но Маша оказалась непреклонна, и та сдалась, пообещав, что через час за нею «придут».

Прижимая к себе увесистое тельце – Алеша на глазах продолжал увеличиваться в размерах, Маша в сопровождении двух хмурых товарищей, покинула серое трехэтажное здание Научно-исследовательского института и проковыляв по заметенному снегом тротуару забралась на заднее сиденье большого черного внедорожника. Пока они шли – малыш успел опять проголодаться и начал требовательно шлепать своими пухлыми губешками. Маша расстегнула куртку и толстовку, задрала футболку и приложила деточку к налитой плоти. Алеша жадно впился, а молодая мать дернулась всем телом и еле-еле удержалась от крика, почувствовав резкую боль.

«Зубки выросли», - вытирая побежавшие из глаз слезы порадовалась Маша.

Один из хмурых на предательски сорвавшийся с губ жалобный стон обернулся, но Маша лишь качнула головой и успокаивающе улыбнулась, поглаживая круглую как хаусболл головку малыша. А потом перевела взгляд за окно – на летящие мимо дома, поля и деревья.

- Там нас точно никто не найдет, - шепнула она Алеше. И тот согласно прикрыл свои черные как ночь глазки…

Когда Виталик вышел из штопора, куда он начал заваливаться еще в самом начале странной беременности жены, «это» должно уже было родиться и даже прожить, по его подсчетам, примерно неделю. Он попытался позвонить, но мобильный Маши был «вне зоны доступа». Оставалось одно - заставить себя выйти из квартиры, чтобы наконец поехать навестить семью.

Однако никакой Маши в больничке не оказалось. Более того, персонал, пряча глаза, сообщил охреневшему Виталику, что пациента с таким ФИО у них и зарегистрировано-то никогда не было.

Выйдя на морозный воздух, он достал сигареты и задумался. С одной стороны, может оно и к лучшему. За три месяца, пока Маша превращалась из юной, полной сил девушки в высохшую мумию, чью плоть сжирало заживо «это», поселившееся у нее в животе и выдающее себя за их ребенка, он свыкся с мыслью, что жены у него больше как будто бы и нет. С другой стороны, он любил ее – истово, страстно, по-честному. Любил с того самого дня, когда он, уже совсем взрослый тринадцатилетний парень, встретил в новом Детдоме эту совершенно удивительную, нежную и воздушную девочку, напомнившую ему фарфоровую куклу.

Виталик выбросил окурок в сугроб, достал телефон и набрал Светку. Та сначала уперлась, но Виталик надавил, и стерва сдалась, признавшись, что Машка с «этим» уехала на дальнюю ферму. Свой телефон вырубила, чтобы никто не мог ее найти. Но «пацаны» выдали ей резервный на экстренный случай. Ну и обеспечили там всем. Через два дня поедут – обновят продукты, заодно проверят что к чему.

До заброшенного участка Виталик доехал на удивление быстро – несмотря на то, что места были глухие, дорога оказалась расчищена и его ласточку лишь пару раз мотнуло на крутых поворотах. Припарковавшись, он выбрался из машины, прошел к дому, дверь которого была распахнута настежь.

- Маша, Маш? – позвал Виталик, заглядывая в проем и прислушиваясь.

Ответа не было, но он вдруг краем уха уловил то ли хруст, то ли треск, раздающийся откуда-то справа, где виднелась крыша большого коровника, давно уже пустующего.

Виталик прокрался вдоль дома и выглянул. «Это», похожее на странного, непропорционального младенца с огромной головой, непонятно как держащейся на тонкой шейке, и тонкими же ножками и ручками, устроилось у стены хлева. Оно спокойно сидело, только челюсти методично двигались.

Виталик заорал, отпрянул и воткнулся в садовый инвентарь, с грохотом обрушившийся ему на спину.

«Это» медленно повернуло к Виталику бледное личико и он, холодея от ужаса, понял, что хруст издавали беленькие, остренькие зубки монстра, методично пережевывающие человеческое тело.

Что было дальше Виталик не помнил. В голове остались только звуки. Методичные вязкие чавкающие мерзкие звуки, прекратившиеся после странного глухого стука. А дальше был тяжелый скрип свежевыпавшего снега. И наконец наступила благословенная тишина и окончательная бетонная тьма.

Очнувшись Виталик тяжело поднялся, опираясь на окровавленную лопату, которая почему-то была у него в руке. Взгляд уперся в обезглавленное тело, толчками извергающее из себя алую жижу. А затем прополз по кровавой дорожке к лежащей чуть дальше под елками иссиня-бледной голове, уставившейся в плачущее снежинками небо. Голове его убитого сына...