Сын Земли

Где-то в Тайге.

Время суток было неизвестно — даже приблизительно.
Я мог смотреть только прямо: мои глаза были деревянные.
Как и всё моё тело.

— Сегодня я создаю тебя, — голос прозвенел тёплой вибрацией, будто дерево отзывалось на резонанс. — Дитя для важной миссии.

Воздух уплотнился, стал густым, как смола.

— Мне важно, чтобы ты прожил жизнь среди других созданий. Среди Людей.
— Ты поможешь мне понять, достойны ли они продолжения жизни в моём лоне… в лоне Матери Земли.

Кто я? Что я?
Нет рук, ног, тела — только ощущение невероятной стойкости, не слабости, а масштаба.

Голос снова прошёлся вибрацией:

— Ты будешь подобен человеку, но сильнее.
И сила твоя будет рождаться не из воли — из понимания.
Береги её: мои дети слишком юны, чтобы не позавидовать.

Тёмное дыхание возникло за моей спиной.

— Ты будешь ребёнком, — голос стал горячим. — Так они покажут тебе лучшую сторону.

Тёмно-изумрудная тень легла на меня.
Сущность, будто лес, накрыла кронами.

— Помни: ты — венец моего творения.
Миллионы лет знаний — внутри тебя.
И будем же судить по тому, как они отнесутся к тебе…
а значит — ко мне.

Холод ударил по моей сущности, как молот по наковальне.

Полёт.

Невидимые руки из тепла и воздуха подхватили меня.
Вокруг разлилась зелёная аура — родная, настоящая, та, где моё имя уже было прописано в корнях.

— Я взращивала твою сущность тысячу лет, — дыхание скользило сквозь меня, мягкое, как туман. — Настало время последнего экзамена Человечества.
Экзамена достоинства.
Права на существование.

Пламя вспыхнуло внутри — меня плавили и собирали заново.

— Права на любовь.

Влажная земля коснулась меня первой.
Я ещё был неживым — но уже чувствовал.

— Права на опеку.

К моей сущности присоединялись новые точки: плечи, колени, пальцы.
Будто тело надевали на меня по частям.

— Права на боль.

Вспышки — яркие, разноцветные, обжигающие.

И вдруг — я вижу.
Цвета. Корни. Пыльцу, спирально кружащую в воздухе.

— Права на освобождение.

Я падаю — меня больше ничто не держит.
У меня есть голова, руки, ноги. Я… человек?

— Права на прощение.

Боль отступила.
Звуки стали чёткими, живыми.
Я дёрнул руками — и удивился: как же приятно просто шевелиться.

— Их право, — голос стал почти торжественным. — Право на жизнь.

Пыльца поднялась и укрыла меня мягким, тёплым покрывалом.
Стало уютно — удивительно уютно для того, кто только что родился в боль.

— Встань, дитя. Пора отправиться к твоему роду.
Послужи мне и им добрую службу.

Я поднял голову.

Передо мной стояла величественная фигура — без лица, без деталей.
Плотная, густая тень, чёрно-зелёная с золотом. Золото сияло, как тихий огонь.

— Да, матушка, — сказал я.

Мой голос…
звонкий, чистый, по-детски удивлённый.
Я даже схватился за рот — это я сам произнёс звук?

Место вокруг обрело очертания: деревья, переплетённые корнями, говорили друг с другом тихим шёпотом.
Это был дом — первый и совершенный.

Фигура наклонилась, приподняла мою голову за подбородок.

— Запомни, дитя.
Ты никогда не умрёшь.
Никогда не покинешь меня.
И никогда не сможешь предать.

Вибрация прошла по телу.
Страх. Да, кажется, это был страх — новый, первый.

— Приходи ко мне почаще.
Любой лес, любое место, где земля настоящая,
будет лечить тебя — снаружи и внутри.

Комок в горле.
Почему-то стало тяжело и мокро в глазах.
Не хотел её покидать.

— Не плачь, дитя.
Я рядом. Но говорить другим обо мне нельзя.

Дрожь прошла по всему телу — от непонимания того, как я буду один.
Среди людей я уже знал всё: как они думают, врут, любят, боятся, оправдывают саморазрушение.

— Приготовься. Я отправлю тебя к ним.
А в конце твоей жизни мы встретимся вновь
и решим, прошли ли они экзамен.

Темно. Слишком темно.
Пыльца обволакивала меня, как кокон, унося… куда-то. Туда, где мир ещё не определён.

— Встань. У нас — послание.

Голос прозвучал так близко, будто он рождался прямо внутри древесных жил.

— Кто здесь? — я не понимал, где нахожусь и кто шепчет.

— Мать нарекла тебя Клёном. Артём Клён, — ветер скользнул по моей голове тёплым, ласковым касанием.

— Артём… Клён, — повторил я. — Понял.

— Удачи, брат. Навещай нас.

И тут — вспышка.
Больная, белая, режущая глаза, как сталь по стеклу.
Меня оттолкнуло назад — и я увидел.

Лес.
Человеческая дорога.
Небо — матушкины глаза — затянутое тучами, тяжёлыми, как камень перед дождём.
Пахло черемшой, сырой землёй и тем сладким, необъяснимым, исцеляющим запахом леса, который знает, как лечить и успокаивать.

Я огляделся, пытаясь понять, куда идти.
Шум жизни был в той стороне, где стволы стояли чаще, плотнее.

Наверное, туда…
Дорога вела прямо к этому шуму.

И лес заговорил.

— Это наш брат.
— Наконец-то. Пора убрать червяков.
— Ах… какой красивый.

Каждое дерево, каждая молодая берёза чувствовала меня.
Чувствовала и говорила о том, чего желала. Желания были такие разные, что казалось — лес многоголосый, как хор, в котором забыли настроить дирижёра.

Чем дальше я шёл, тем больше мыслей бурлило в голове.
Я знал, что впереди будет дорога для человеческих механизмов передвижения.
Но что дальше?
Что мне делать после этого первого шага?

Я остановился.
И впервые попытался осознать себя — какой я вообще?

Очевидно маленький:
руки короткие, лёгкие;
кости — детские;
лет десять, не больше.
Волосы густые. Губы тонкие. Нос курносый.

Хотелось бы найти зеркало, увидеть себя по-настоящему.

Если мне десять…
Что я должен уметь?

Ответа не было.
В этом и была тревога:
я совершенно не понимал, как скрыть знания, которые не может иметь ребёнок.

— Братики… а что их дети, — я запнулся, потому что… я говорил с деревьями? — дети в моём возрасте не должны знать? Как они себя ведут?

— Подойди.

Голос был низкий, как грудной гул старого ствола.
Я подошёл к дереву: кора грубая, жёсткая, вся в глубоких трещинах, будто прожитых годами.

Я уже знал, что делать.
Достаточно просто коснуться — и связь установится.

Я приложил ладонь.

И сразу же… волна.
Картинки, десятки, сотни: дети на площадках, дети в школах, в лесу, в домах — как они играют, смеются, ругаются, обнимаются.
Как шалят, как плачут, как притворяются сильными.

А потом — последняя картинка.
Меня самого.

Невысокий: сантиметров 132–135.
Худой… даже слишком.
Волосы тёмные, как старый каштановый орех.
Глаза — изумрудные, живые, будто в них отражалось само дерево.

— Ладно… теперь вроде понятно, — я поклонился дереву — естественно, будто делал так всегда — и пошёл дальше по дороге.

Чем дольше я шёл, тем сильнее свет бил в глаза.
Лес вокруг светлел, становился тоньше, и я чувствовал, как всё больше человеческого мира просачивается в воздух.

Я смотрел по сторонам: на корни, на шепчущее ветрами полотно кроны, и думал — почему именно мне выпало стать человеком?
Да ещё и с такой тяжёлой миссией?

Как я буду воспринимать людей?
Как они отнесутся ко мне?
И смогу ли я спрятать знание, природу?

Но одно я помнил чётко:
бояться нечего.
Я всегда смогу вернуться к Матушке.

Я вышел на открытое место.
Впереди были дома.
Через дорогу.
Через очень широкую дорогу.

— И… что мне делать? — я остановился у края асфальта и замер.

Человек значит… да?
Я прислушивался к своей сущности — дрожащей, неуверенной, будто тонкой нитью связанной с тем, что ждёт впереди.
Странное чувство: я знаю историю людей, их прошлое, их возможности — и вроде бы нет причин тревожиться…
но вот оно — человеческое волнение.

Ум может понимать, но тело — живёт отдельно.

Мимо проносились машины, обдавая меня другим, порванным ветром — словно его рвали на лоскуты и бросали мне в лицо.

Я опустил взгляд… и понял, что я абсолютно голый.

«А. Ну точно.»
«Стою у дороги какого-то города.»
«Голый.»

Мысли смешили.
Я даже представил себя со стороны пассажиров — неплохо, уморительно бы выглядел.

«Ладно.»
«Мне идти дальше или ждать?»

Я огляделся.
Справа дорога расширялась — автобусная остановка.

«Там могут остановиться.»
«А здесь — нет.»

И я направился к остановке.

Но тело… тело подводило: хрупкое, слишком чувствительное.
Мне становилось холодно, и время от времени меня пробивала редкая дрожь — словно веточка на ветру.

Я сел на край площадки, прижал колени к груди — так теплее.
И стал ждать.

«Просто нужно подождать.»
«Кто-то остановится.»
«И поможет.»

Шёпот леса был еле слышен, хотя до него — всего пара минут ходьбы.
Но дорога… и будущее, стоящее за нею… звучали гораздо громче.

Встреча

Дрожь пробирала всё сильнее.
Становилось странно: в глазах искрилось и темнело, удерживать тепло было всё труднее. Мысли рвались, путались — казалось, я теряю способность их удерживать.

Не помню, в какой момент я уснул.
Проснулся уже в машине — укутанный в голубой бархатистый плед. Пахло духами: резкая, неудачная отдушка с нотами хвои и сигаретного дыма.

Я вжался глубже, боясь повернуться. Не потому, что не знал — я знал: за сиденьем есть люди.

— И что теперь делать? — раздался нервный мужской голос. — Ты хоть нашла, куда его везти?

— Жень, — женский голос дрогнул, будто вот-вот сорвётся. — Я ищу. Тут рядом есть детский дом.

— Ты дура? — машина остановилась на красный свет. В голосе было раздражение, но не злость. — Может, в полицию?

— И зачем? Они всё равно отвезут его в детский дом, — женщина вдруг заговорила увереннее. — Всё. Везём туда. Там разберутся.

Я понял одно: эти люди хотят помочь.
От этой мысли стало теплее, чем от пледа — и сон снова накрыл меня.

— Солнышко, проснись, пожалуйста, — женский голос выдернул из темноты.

Я не решался открыть глаза.

— Марин, — мужской голос был уже совсем рядом. — Ему может быть плохо. Я сам донесу.

Сильные, грубые руки подхватили меня за подмышки и потянули на холод улицы. Я открыл глаза.

Синяя машина.
Открытая дверь.
Взволнованное лицо женщины.

— Ой… — она подбежала. — Он проснулся, Женя!

Её руки — тёплые, с лёгкой дрожью — коснулись моего лица. Я вдруг понял, что хочу запомнить это ощущение: мягкость и осторожность, с которой ко мне прикасались.

Мужчина, державший меня, замер. Его руки будто сжали крепче — не больно, а так, как держат что-то хрупкое и дорогое.

— Солнышко, — женщина забрала меня у него. — Как тебя зовут?

— Артём!
И внутри сразу же, требовательно, рванулось следующее слово:
— Клён.

— Почему ты лежал на обочине? Где родители? — спросил мужчина. Голос был жёстким, но не злым.

Он смотрел прямо, внимательно. Я уже понимал: в нём не было угрозы — только тревога, прикрытая силой.

— Я не помню, — сказал я и уткнулся лицом в её белую, гладкую блузку.

Я слышал, как бьётся её сердце. Как ей не хватает воздуха — она резко втягивала его, слегка подрагивая. Я поднял голову.

С её щеки упала слеза и попала мне на лицо.
Сначала я даже не понял — сделал ли что-то не так.

Я смотрел на лицо мужчины — оно постепенно смягчалось.
Кожа грубая, щетинистая, с ямочками — будто маленькие кратеры. Как на Луне.
И этот рельеф странно контрастировал с его глубокими карими глазами и формой лица — настолько мужественной, что она одновременно вызывала страх и уважение.

— Ладно. Тогда пошли, — он пожал плечами и шагнул назад.

— Жень, — голос женщины, державшей меня, был чистым состраданием. — Может?..

— Марин, даже не думай, — отрезал он. Настоящая сила. Настоящее решение. — Это тебе не щенок. Пошли.

Интересные.
Хотят помочь.

Эта пара была мне приятна. Но внутри уже жило знание: я — лишь короткий абзац в книге их жизни.

А я, уткнувшийся в грудь женщины и укачиваемый заботливыми руками, снова засыпал.

Сквозь полудрёму слышал, как они ищут вход. Ветер был прохладным, но через плед ощущался мягким. Пахло перезрелой рябиной — сладко и родно. Звуки птиц, движение машин и прочей жизни доносились будто издалека.

— Проходи, — раздался скрип железа.

Я открыл глаза и увидел мужчину, державшего калитку из чугуна — или чего-то очень на него похожего.

— Давай.

Впереди стояли люди. Человек пять. Они собрались под крыльцом широкой лестницы.
Здание было приятным и цветным: гладкий фасад, словно глянец из больших квадратных блоков — оранжевых, синих, зелёных, и основного, бежевого.

Меня несли к ним.
И я вдруг подумал:

Да кто я вообще такой?

Мы подошли к этим людям.
Женщина дрожащими руками попыталась прижать меня к себе чуть сильнее. Мужчина говорил — объяснял, как они нашли меня у обочины. Случайно. Как не смогли пройти мимо. Как просто забрали — потому что иначе было нельзя.

Я слушал, уткнувшись в плед. Слышал, как его отчитывают за то, что он увёз меня.

— Он не виноват, — мой голос неожиданно прозвучал глухо, с хрипотцой. — Они меня защитили.

— От кого? — спросила женщина в белом халате и странной белой шапочке.

У неё были голубые глаза. В них сразу читалось всё, что составляло её суть: усталость, бессилие, желание помочь и сильное желание, чтобы рабочий день наконец закончился.

— Мне было очень холодно, — сказал я. — Я даже уснул там.

— Да он без сознания был, — мужская рука грубо, но осторожно коснулась моей головы. — Бред же — оставлять его!

— Понятно, — произнесла незнакомая женщина в строгом костюме, открывая дверь в здание. — Заносите.

Казалось, я уже привык к этим лёгким укачиваниям — к ритму шагов.
За серой тяжёлой дверью был холодный свет. Меня уносили в мою новую жизнь. Ту, ради которой я был создан.

Во мне было что-то, что я неизбежно и совершенно естественно терял.
Словно от большого полотна покрывала оставалась лишь хрупкая нить — и она всё ускользала из рук.

Создан?
Кем?
О чём я…

Мысли становились спокойными. Их глупость даже немного смешила.
И всё же вместе с ними уходило что-то важное — знание, которое прощалось навсегда.
С лёгкой, тихой грустью.

Железная дверь хлопнула о резину — и свет перестал казаться таким холодным.
Вокруг было очень чисто. Люди заботливо сопровождали нас в какую-то комнату.

Тётушка Марина занесла меня внутрь. Комната была слишком белой.
Кровать.
Стены.
Большие прозрачные окна, выходящие в коридор.

— Вот сюда кладите, — сказала голубоглазая женщина в халате, показывая на кровать.

Меня положили на мягкую постель, и я снова увидел лицо заботливой женщины. Она потянулась ко мне рукой — но врач остановила её и повела к выходу.
Мне оставалось лишь смотреть, как они уходят.

Сон должен был прийти.
Обязан.

Слишком мягко.
Слишком грустно.
Слишком тепло.

Морфей сам спустился ко мне, чтобы волшебной рукой закрыть детские глаза
и позвать в мир тихих, чудных сновидений.

Пробуждение

Я проснулся с тяжестью в теле.
Будто кости — пустые батареи, по которым пустили горячую воду. Хотелось выпрямиться, напрячься. Я потянулся.

Резкий белый свет ударил в глаза. Я сразу зажмурился и потёр их кулачками.

Ещё не открывая глаз, я пытался понять:
кто я.
где я.
и почему.

Я помнил обочину.
Холод.
Каких-то людей — мужчину и женщину, которые меня привезли.

Я знал, что меня зовут Артём Клён.
Я знал, что должен быть здесь.
И что всё будет хорошо.

Но…
больше я не знал ничего.

И в то же время я осознавал весь мир. Будто знал себя до самой маленькой клеточки внутри.
А мир — его я знал, как прочитанную книгу, сюжет которой внезапно продолжился.

Я открыл глаза, прикрывая их ладонью — пропуская белый свет сквозь узкие щели между пальцев.

Детский смех.
Мне захотелось туда. Я слышал, как топот и разговоры наполняют пространство за стеной.

Я оглянулся.

Белый кафель на стенах — от пола примерно на полтора метра. Выше — белая, шершавая стена.
Стол — чуждый здесь: апельсиновая столешница на чёрных тумбочках.
А за ним — окно.

Я смотрел в него, как в картину.
Старый дуб, покачиваясь ветвями, заигрывал с ветром.

Запах духов.
Я сразу вспомнил лицо тётушки Марины — и стало так приятно.

Посмотрел на себя: я лежал под одеялом, а рядом — голубой бархатный плед. Зачем-то уткнулся в него и сделал глубокий вдох носом. Чувство благодарности за исполненный долг — именно так я вспоминал её и мужчину.

Я скинул одеяло.
На мне была мягкая, лёгкая одежда — белая, с повторяющимися бледно-бирюзовыми надписями «минздрав». Штанишки и маечка с длинными рукавами. На ногах — высокие носочки, тоже белые.

Ну вот…

Прям ангелочек «Минздрав».

Я хихикнул, встал с кровати и подошёл к прозрачному окну в стене.

Теперь я видел жизнь у входа. Мальчишки и девчонки — в основном старше меня — входили и выходили из коридора справа. Там сидел мужчина в форме.

Охрана.

Я почему-то сразу знал, кто он и зачем.

Слева было большое пространство. Почти зал. Диваны — не меньше трёх, разные пуфики и столики. По углам — красивые деревца. Высокие. Притягательные.

Ребят было много, но я заметил странность: слева, у низких столиков, дети не веселились — они были грустными. А напротив, наоборот, стояли группами человек по пять. Кто-то играл, кто-то разговаривал.

Под лёгкий скрип двери в комнату зашли двое.
Взрослый мужчина в полицейской форме — и та самая женщина с голубыми глазами. Сейчас она выглядела не такой уставшей и куда более живой.

Мне было хорошо от того, что я видел их. Я почему-то знал: это важный момент в моей жизни. Именно сейчас я вхожу в неё полностью. Остались лишь мелочи.

— Вот, — женщина кивнула полицейскому на меня. — Мальчик представился как Артём Клён.

— Клён? — он усмехнулся, скривив лицо.

— Да. Клён. Артём Клён, — мой голос прозвучал уверенно, даже слишком весело. — Всё так.

Полицейский взял стул, поставил его напротив кровати и жестом показал мне сесть. Он задавал вопросы — странные, часто повторяющиеся.

— Хорошо, но таких детей нет, — он повернулся к женщине. — Ни в каких списках. Вообще.

Женщина посмотрела мне в глаза.

Интересно… а они чувствуют? — мелькнула мысль, когда я снова увидел всё, что составляло её суть сейчас.

Главное — она меня жалела.
В её сознании я был обречённым.
Но это ей так казалось.

А я был доволен.
Хотя и не понимал, откуда я взялся там… на дороге.

— Тогда оформляйте, — она пожала плечами. — Что, так и запишем? Артём Клён? — это уже было обращено ко мне.

Я широко улыбнулся и с искренней радостью кивнул.

Мне было приятно, что они не стали ничего ломать во мне.
И главное — оставили моё имя. Я не знал почему, но это было важно.

Я взял лежавшую на кровати раскраску и зелёный карандаш из маленького набора. Открыл первый глянцевый лист и провёл рукой по шершавой белой поверхности, на которой чёрным пунктиром была нарисована машинка.

В ближайший час, пока взрослые что-то решали, приходили и уходили, я рисовал.
Разрисовал почти все страницы.

Но на каждом листе у меня появлялись деревья, кусты и трава.
Остальное почему-то радости не вызывало.

Я поднял глаза и увидел, как за столом сидит женщина в халате — её звали тётя Люба. Рядом были полицейские, уже двое, и ещё какая-то женщина в чёрном костюме. По комнате играла тень от листочков дуба за окном.

В животе появилось странное чувство — кажется, я просто проголодался. Я положил руку на живот и, сидя на кровати, смотрел прямо перед собой: на прозрачное окошко, стену за ним и белые квадратики потолка с чёрной крошкой.

— У нас четыре места, — сказала женщина в костюме. — Два из них — здесь.

— Да, — тётя Люба кивнула. — В группе 12А как раз есть место. Идеальная группа для Тёмы.

— С чего бы? — спросил полицейский.

— Ну… там группа семейного типа, — она явно не знала, как это объяснить, и от этого улыбка вышла немного неловкой. — Хороший воспитатель, и ребята там очень хорошие. Без хулиганов.

Второй полицейский — более взрослый и крупный — смотрел на меня. В его глазах было беспокойство. Не главное чувство — единственное.

— Малыш, подь сюда, — он повернулся на стуле и похлопал себя по коленям.

Я без всяких сомнений спрыгнул на прохладный пол и подбежал к нему. Руки у него были сильные — стоило мне оказаться рядом, как он уверенно усадил меня к себе на колени.

— Скажи, — он гладил меня по спине, — ты точно не помнишь, кто твои родители?

Я посмотрел на него. В нём была надежда. Маленькая, но светлая — как искорка в бенгальском огоньке.

— Правда не помню, — почему-то опустив голову, сказал я. — Лес помню. Дорогу. Машину. И как привезли. Всё.

Я поднял голову и посмотрел в его серые глаза. Искры надежды там уже не было. Только глухое эхо безнадёжности.

Почему они так переживают?
Если место есть?

— А скоро меня в группу отведут? — я посмотрел на тётушку Любу. — Кушать хочется, — мне стало неловко, и я пальцем начал сверлить колено полицейского.

— Нет, Тёмочка, — мягко сказала она. — Сначала нужно дождаться анализов.

Она кивнула на мою руку, в районе локтя.

Я потрогал себя и понял, что всё это время там что-то было. Встав с коленей полицейского, я отошёл к кровати, приподнял рукав и увидел белый бинт.

Я знал — у меня взяли кровь.

И это меня не заботило. Мне хотелось лишь понять, сколько ждать.

— А… долго? — я посмотрел тёте Любе в глаза.

Она пожала плечами — с приподнятыми бровями и взглядом сожаления.

Тень уже отвоевала половину комнаты, когда зазвонил телефон. Тётя Люба, утвердительно отвечая в трубку, вскочила и вышла.

А я лёг на кровать. Голод ощущался всё сильнее, но я знал: не зря все эти люди здесь. Они обязательно скоро разберутся.

Мне становилось скучно.
Карандаши совсем затупились, а заточить их было нечем. Я свернулся калачиком под одеялом и решил заснуть.

Чтобы не чувствовать голод.

Назойливый.
Голод.

Но уснуть не получалось. Из коридора доносился чей-то плач и жаркие споры ребят — будто им не хватало воздуха, чтобы сказать всё сразу. А воображение тем временем рисовало будущую жизнь. Какой она будет?

Я вскочил. И вдруг — даже для себя неожиданно — начал считать шаги: от окна к двери, от проёма в коридор к кровати. В голове будто вычерчивал пространство ногами: вот прямоугольник, вот его диагонали.

Потом я заметил листочек у стола — краешек выглядывал из тумбочки.

Стало неловко. Захотелось взять его и порисовать. Или просто аккуратно убрать внутрь.
Но вместо этого я приник к окну и стал наблюдать за жизнью снаружи.

За дубом была детская площадка с качелями. Какой-то мальчик цепко лазал по бежевой, почти серой сетке из канатов. Слева от качелей — квадратная песочница. Пустая.

Упавший желудь сместил фокус на землю.
Зелень травы — и, словно маленькие звёзды на небе, в ней лежали жёлуди.

Лбом упёршись в стекло, я думал, что просижу так до самого заката.

Я смотрел на мальчика. Он играл — и вдруг, с раскрасневшимися щеками, остановился. Стоял сразу за газоном, у дуба. И смотрел на меня.
Ему тоже было лет десять, не больше.

Мальчик помахал мне. Я ответил.

Потом я наблюдал, как он хвостиком ходит за старшими ребятами — лет четырнадцати, может, чуть младше. Им было весело. Но я-то видел: они забывали о нём. А он не сдавался. Цеплялся за одного из старших, и тот снова — ненадолго — переключал на него внимание.

Что происходит?

Я заметил, что мальчик почти каждые две минуты возвращается и смотрит: сижу ли я у окна.
И в какой-то момент он всё-таки привёл одного из старших — показывал на меня пальцем и подпрыгивал от радости.

Старший взял его на руки.
И они ушли.

Внутри свербело от еще незнакомого мне чувства.
Я встал и снова начал ходить по комнате. Поправил стулья у стола — поставил их ровно. Сложил карандаши обратно в коробочку, но так, чтобы было видно, что их нужно заточить.
Опять шаги, пока глухой стук об окошко между коридором и комнатой не привлек меня.

Тот самый старший мальчик, уже раздетый в толстовке с капюшоном.
— Тебя как зовут? — спросил он, поднимая младшего, видимо на какой-то стульчик, так что я стал его тоже видеть.
— Артёмка! — мне было до того приятно поговорить с ребятами! — А Вас как?
— Я Лёшка! — младший показывал на себя, потом перевел руку на старшего и выдал. — а его Кирилл!
— Ты давно уже в распределителе? — спросил Кирилл.

Я не знал, что такое распределитель, поэтому просто уставился на него. Наверняка взгляд у меня был тот самый — какой бывает у школьника, если ему вдруг начинают рассказывать про термодинамику.

— Ну… — Кирилл ткнул пальцем в стекло. — В этой комнате ты давно?

И тут до меня дошло.

Распределитель.

— Хи-хи-хи, не, — я рассмеялся. — Вчера привезли сюда! — мой голос был звонкий, чёткий, как хорошо натянутая струна. — А сколько тут держат обычно?

— Ну, обычно часа два, — заметное замешательство мелькнуло у него на лице. — Скоро выпустят, наверное… — он огляделся по сторонам.

Мне стало легче. Значит, сюда приводят всех. И через пару часов выпускают.
У меня ситуация посложнее, но всё равно — скоро и я буду гулять, как остальные.
И наконец-то смогу поесть.

Живот предательски заурчал. Я сам удивился этому звуку и, будто пытаясь его заткнуть, схватился за живот.

— Ты кушать хочешь? — заметил Кирилл.

— Ага… — я кивнул. — Но мне пока нельзя. Тётя Люба сказала, — я грустно опустил голову, а потом вспомнил про Лёшку. — А вы здесь живёте?

— Угу! — Лёшка подпрыгнул от радости, словно не веря, что его вообще заметили. — И ты с нами будешь!

— Чего несёшь? — Кирилл дал ему лёгкий подзатыльник и посмотрел на меня. — Не слушай его. Никто не знает, с кем ты будешь.

— Чего-о? — Лёшка скорчил недовольную, но всё равно любящую моську Кириллу. — У меня в комнате есть место! И у нас единственная группа… — он осёкся и посмотрел на меня. — А тебе скока лет?

— Десять… — я пожал плечами. — Вроде… десять.

— Вроде? — Кирилл уставился на меня с явным недоверием.

— Да, — я вжал голову в плечи. — Понимаешь, я ничего не помню… — мне стало по-настоящему неловко.

— Оу… — Кирилл помолчал. — Ну, раз тебе десять, значит, правда к нам, — он улыбнулся Лёшке и потрепал его по волосам.

— Позовёшь дядю Мишу? — нетерпеливо выпалил Лёшка. — Тёмочка же голодный!

Он очень смешно упёр руки в бока и уставился на старшего с таким видом, который уже не угрожал, а прямо кричал:
делай — или укушу.

Взгляд Кирилл метался между мной и Лёшкой и куда-то в сторону, когда он отошел от младшего и повернувшись побежал.

— Вот, сейчас позовёт — в мальчике горело пламя гордости за свой поступок.
— А кто этот дядя Миша? — я прислонился к этому пластмассовому на ощупь стеклу щекой, будто так можно увидеть больше.
— О, это наш воспитатель в группе — Лёшка рассказывал о взрослом так задорно, тепло, что казалось я его ощутил на себе. — он тебе обязательно понравится!
— Хорошо — я посмотрел на его голубые глаза.
Мальчик жил в потребности нежности и любви. В нем сочилась просьба тепла, признания и лёгкая требовательность. Требовательность к себе, причём странная: не мешать другим.
Он, видимо, что-то почувствовал, разорвав наши взгляды и крикнув, что скоро вернется — побежал вслед за Кириллом.

Я отодвинулся, осмотрел эту комнату. Тень уже захватила почти целиком её. А внутри была уверенность, что про меня не забыли. И вот-вот произойдёт что-то важное.

Приобщение

Я не злился на ребят из-за того, что их долго не было.
Просто лежал на кровати.

Скомканные два листа из раскраски, свернутые в маленький мячик, стали моим настоящим утешением. Я подкидывал его вверх и ловил снова.

В голове, на тонких струнах чувств, играли мысли. Я знал свою судьбу. Она была тесно переплетена с этими двумя.
Но как именно — не было даже намёка на понимание.

На потолке висела странная лампа. Четыре белые трубки в алюминиевой рамке, подвешенной на двух чёрных проволочках. Я ни разу не видел, как она светит.

Мысли гуляли, как этот мячик: уходили вверх и возвращались ко мне в руки. Кажется, я успел обдумать всё — кроме желания сходить в туалет.

Оно просто пришло.

Внезапно.
И настойчиво.

Глупое и детское — «где пописать» — пронеслось в голове, словно вода по сухому руслу. Я оглядел комнату, будто и правда не знал, что здесь нет туалета.

Мало того что стало смешно от собственного действия, так ещё и мой «мячик» упал мне на голову.

Интересно…
А я вообще осмотрелся, чтобы понять, куда пописать?

И снова взгляд приковала ваза с искусственными подсолнухами в углу, за столом.

Фу, Тёма!

Я громко и звонко засмеялся, плюхнувшись с кровати. Приподнялся на локтях, подставив ладони под голову. А в голове дразнилась мысль:
«И что теперь делать?»

Я просто смотрел на плитку на полу — большую, белую, с бежево-розоватыми звёздочками. Странно, что я не заметил этот рисунок раньше.

Я вскочил и направился к двери — с твёрдым намерением выйти и попроситься в туалет. Но, дёрнув ручку, с сожалением понял: дверь закрыта.

Внутри появилось горькое, странное чувство.
Будто оно меня медленно жевало.

Танец желающего писать — именно так я назвал свои перескакивания с ноги на ногу.

И теперь эта дурацкая ваза…
моё желание уже не казалось таким уж стыдным.

Может, постучать?
Подождать?
Кирилл и Лёшка?
Или тётя Люба?

Я уставился в белую дверь — гладкую, как серое небо, — и прижался к ней ладонью.

Только не смотри на вазу.
Тёма.
Пожалуйста, не смотри на неё.

Я боялся повернуться — словно внутри уже было принято решение.

Ну уж нет!

С этой мыслью я начал стучать в дверь — будто был барабанщиком в очень ритмичном произведении. Звук выходил глухим, и я даже почувствовал пустоту за глянцевой поверхностью. Словно дверь была полой.

— Ау-у-у! — мой голос оказался ужасно писклявым. — Я сейчас описаюсь!

От собственных слов паника стала только больше, чем вообще заслуживала.

Рука замерла в воздухе.
Сначала — от шока.

Мне было тепло.
И мокро.

Ушки горели.
Становилось невыносимо неловко.

Упс.
Ну бли-и-ин.
ТЁМА.

Я медленно опустил голову.
Желтоватое пятно на штанишках расползалось к носкам быстрее, чем краснота по моему лицу.

Повернувшись спиной к двери, я осмотрел комнату.

Спрятаться под кроватью?
Под одеялом?
Под столом?

Становилось неприятно. И уже не так тепло.

Спрятаться или нет?

Щелчок за спиной оборвал все размышления.

Я обернулся — в дверях стоял взрослый мужчина, а за ним мальчишки.

— Ну! — старший влетел первым. — Я же говорил, его забыли!

Кирилл зачем-то поднял меня на руки — мокрого. Я даже поразился: это я такой лёгкий или он такой сильный? Сжал кулачки, пытаясь себя оценить.

— Дурдом… А где Люба? — мужчина стоял у входа, придерживая дверь. — Иди, принеси чистые вещи, — сказал он Лёшке. — А ты неси его в ванную, — кивнул Кириллу.

Неловкость внутри набирала силу.
Я вообще-то мокрый.
На руках у другого мальчика.

— Давай я сам? — виновато посмотрел я на Кирилла.

— Куда уж сам-то? — раздался голос дяди Миши. — Пусть несёт. Всё равно испачкался.

Кирилл был особенным.
Абсолютно.

Его боль внутри была такой большой, что словно разъедала его изнутри. Он прикрывал её заботой и каким-то безусловным служением цели. Какой — не читалось. Было понятно только одно: таких, как он, я пока не встречал.

От него пахло бананом, свежим воздухом и немного — потом. Эта смесь странно контрастировала с той красной, жгучей болью, которую я в нём чувствовал.

Он дышал тяжело, но держал крепко.

Мы шли через зал. Я почему-то боялся поднять голову — уткнулся лицом ему в плечо. И лишь через маленькую щёлку между нами смотрел на дядю Мишу, который шёл следом.

Мы шли по лестнице, и я вдруг почувствовал дрожь — словно Кирилл устал. Я попытался оттолкнуться и спрыгнуть ему к ногам.

— Чего? — он откинул голову назад, глядя на меня. — Грохнуться решил?

— Хи-хи, — я смотрел на него, такого заботливого. — Тебе же тяжело!

— Ни фига мне не тяжело! — Кирилл ещё увереннее перехватил меня и продолжил идти.

— Ты только не геройствуй, — голос дяди Миши был тёплым, как бархатный плед.

Его ладонь легла на плечо Кирилла. Тот сразу странно дёрнулся — всем телом. Мужчина тут же убрал руку, прикусил губу, и его взгляд на спину мальчика был полон сострадания.

Я отодвинулся и посмотрел на Кирилла. Прямо в карие глаза.
Глубокие, как нетронутый тысячелетний лес, отражённый в капле дождя.

Нужно будет вылечить.

Потом.
Когда останемся одни.

Эта мысль поразила меня своей уверенностью и абсолютностью: не было ни единого сомнения, что я смогу.

Но как?

Боль в теле мальчика была, как натянутые струны — напряжённые, до красноты. Я смотрел на них и понимал: наверное, могу дотронуться. Но какой-то внутренний закон моего существа запрещал делать это сейчас.

Я снова уткнулся ему в плечо и послушно ждал конца пути.

— Как зовут-то? — дядя Миша нежно коснулся моей головы.

— Артёмка! — радость от внимания, сжатая в одно слово, вырвалась с нескрываемым любопытством. — А вы дядя Миша, да?

— Дядя… — Кирилл чуть завибрировал, посмеиваясь. — Ну всё, теперь ты будешь дядей.

— Да просто Миша, — он смягчил взгляд. — Можно без «дядя».

Миша обошёл нас и открыл дверь — железную, гладкую, глубокого чёрного цвета, с мелкими вкраплениями, отражающими свет, словно ночное звёздное полотно.

Внутри пахло уютом: чем-то шоколадным, с апельсиновыми и древесными нотами — наверное, от мебели. Кирилл быстро скинул обувь и двинулся вглубь бежевого коридора.

— Тебе твои вещи принести? — спросил Миша так, что я не сразу понял, кому именно.

— Ага, — раздалось у меня над ухом. — Или я так завалюсь в твою комнату телек смотреть!

Шаги Миши сопровождались искренним смехом.

И почему-то внутри уже не осталось ничего, кроме приподнятого, доброго ощущения мира.

Кирилл, чуть присев, нажал на выключатель света и ногой открыл дверь — мы зашли в ванную. Он поставил меня в ванну и погладил по волосам. Потом взялся за низ маечки. Я даже поднял руки, ожидая, что он снимет её.

— Ты чего? — он резко дёрнул за ткань, и маечка сразу порвалась. — Это одноразовые вещи, — он показал мне тряпку.

— Фигаси ты сильный! — я так и не понял про «одноразовость», зато искренне поразился его силе.

Аналогичным способом он снял с меня штаны, свернул всё в один комок и бросил в серый бак у стены напротив.

— Угу, — ему явно понравилось, что я увидел в нём силу. — Отойди, дай воду включу.

Кирилл отодвинул меня в сторону и повернул кран. По поднимающемуся пару я понял, почему он сначала убрал меня подальше, и стал крутить штуки с красной и синей наклейкой. Он подставлял руку под струю, настраивая температуру.

Я смотрел на него и радовался, что бывают такие заботливые мальчишки.

— Во, — он взял мою руку и подвёл к воде из лейки. — Норм?

Я кивнул — и тогда он поставил меня целиком под струю.

Стою под водой — тепло и хорошо.
Но… что делать-то?

Мне снова стало неловко, и я уставился на него. Киря, закатив глаза, схватил какую-то баночку, надавил на неё и вылил на ладонь серебристую жидкость.

— Ты вообще… — ворчал он. — Мыться тоже не умеешь?

По его улыбке было ясно: за показным недовольством скрывалось настоящее желание позаботиться.

В какой-то момент пены на мне стало так много, что я сдул её прямо на него. Кирилл не растерялся — взял пену и размазал себе по всему лицу, скорчив такую смешную рожу, что я не смог сдержать смеха.

— А ты прикольный! — неожиданно для себя сказал я.

— Ты тоже, — он снял лейку со стены. — Давай, смывай всё.

Я покружился, словно первая снежинка в зимнем лесу, и начал стряхивать с себя пену.

Блин…

Видимо, не так надо.

Я остановился и огляделся. Пена была везде. Особенно на старшем братике: на его голубой футболке появились плотные белые облачка, будто их подгонял ветер, и они медленно сползали вниз.

Улыбка на лице мальчика была такой больной и искренней, что мне показалось — я увидел в ней зелёные струнки. Такие редкие в этой алой глубине. Сердце сжалось, и мне захотелось коснуться этой боли.

Но Кирилл просто отвернулся и взял огромное полотенце. Махровое, но такое мягкое, что оно оказалось даже приятнее голубого пледа. Резкими, но одновременно бережными движениями он всё увереннее водил им по моему телу.

— Вы чё, уже помылись? — голос был знакомый. Это Лёшка. — Вот, короче… — раздался глухой шлёпок, а затем хлопок двери.

— Ну, — Кирилл убрал полотенце с моей головы. — Давай, одевайся.

Рядом, на маленькой синей пластмассовой стойке с полотенцами и вещами, лежала стопка одежды. Я вышел из ванной и, разобрав её, нашёл трусы и маечку — быстро натянул их. Потом штанишки, носки и сверху зелёную толстовку. Точь-в-точь как у Лёшки. Только эта пахла новизной.

Пока я одевался, на полу образовалась небольшая кучка из вещей Кирилла. Он быстро прошмыгнул в ванную и закрылся шторкой с акулами и разными игрушками.

Передо мной было зеркало — прямо над раковиной. Я уставился на маленький стульчик под ним и решил встать.
И дело было даже не в том, что зеркало запотело. Я просто не доставал до него. Слишком маленький.

— Тёмочка, пошли, — в открывшейся двери стоял дядя Миша и протягивал руку.

Я быстро соскочил со стульчика и, подавшись вперёд, ухватился за его большую тёплую ладонь.

— Кушать скоро принесут! — маленький ураган Лёшка подлетел к нам, будто только этого и ждал.

— А ребята все пришли? — спросил дядя Миша.

— Ага! Уже в твоей комнате! — Лёшка подпрыгивал, словно это было важнейшее событие дня.

Мы прошли, может, метра полтора и зашли в большую комнату. Она была длинной и светлой. Бежевые обои с какими-то белыми цветочками. Оранжевый диван — огромный, из жёсткой ткани, но яркий, как будто светился сильнее любого глянца.

На диване сидели ребята и смотрели игру по большому плоскому телевизору на стене. Под ним стояла аккуратная тумбочка, заваленная прямоугольными коробками с играми, а между тумбочкой и телевизором висели разноцветные джойстики.

— Вот! — Лёшка, почти задыхаясь, тыкал в меня пальцем. — Наш новенький!

Я ловил на себе внимательные взгляды. Хотелось рассмотреть каждого. Самым близким оказался серый мальчик — в смысле, по одежде.

— Миша, — сказал он и протянул мне руку.

И снова я растерялся. Может, я и правда глупый? Опять не знал, что делать.

Лёшка схватил мою руку и вложил в его. Миша пожал её, слегка сжав ладонь, потом отпустил и прищурился.

— А тебя как зовут?

— Тёма, — не сказал, а будто выдохнул я.

Мы познакомились со всеми. Ребята были разными, но что удивительно — добрыми. Мне было странно: почему они все такие раненые, но при этом так безусловно открыты ко мне?

— Понятно, — сказал Васька, самый старший. — Ну всё, теперь Лёха у тебя братан будет. Отстанешь наконец-то!

Почему-то все засмеялись. Кто-то толкнул соседа локтем, кто-то закрыл лицо рукой.

А Лёшка просто подошёл и обнял меня.

— Не, — он повернул голову к дивану. — Просто теперь мы вдвоём будем тебя доканывать!

— Чёрт… — театрально ударив по подлокотнику дивана, протянул Васька. — Точно!

Запах мяса мгновенно наполнил рот слюной, и я вспомнил, что хочу есть так сильно, будто готов поглощать горы и выпивать океаны. Урчание в животе прозвучало так громко в неловкой тишине, что дядя Миша тут же скомандовал всем идти на кухню.

Мою руку схватил Максим — аккуратно, но уверенно — и повёл меня в коридор. Я оглянулся на Лёшку: он, словно маленький кенгурёнок, стоял рядом с Васькой. Будто у того была сумка.

Так мы и оказались на кухне.

На плите стоял железный поддон с чем-то большим, горячим, пахнущим картофелем и мясом. А ещё в воздухе висел запах какао — такой густой, что казалось, его можно поймать руками.

— Это теперь твоё место, — сказал Максим и усадил меня на стул.

Я сел и, ёрзая, смотрел на взрослого, который доставал тарелки.

— Ну наконец-то, — сказал Дима, кивнув в сторону двери.

Там стоял Кирилл — с чуть влажными волосами.

— Мы его с тобой и Лёшкой посадили, — голос Васьки был полон насмешливого сарказма. — Нянечка.

Кирилл ничего не ответил. Он просто сел рядом, погладил меня по голове и кивнул Лёшке, который уже устроился слева от него.

Когда ребята начали вставать, Кирилл не дал мне и Лёшке подняться — просто нажал ладонями на плечи. Я посмотрел на Лёшку — тот спокойно кивнул.
А я так не мог. Ёрзал, крутился, махал ногами. Жадно провожал взглядом каждую тарелку, которую несли ребята.

— Держи, — братик поставил передо мной тарелку и дал вилку.

Я уже ничего не видел. Только вдыхал запах — жадно, глубоко. А потом посмотрел на вилку и будто замёрз на секунду.

Я глянул на Максима и, повторяя за ним, принялся срочно поглощать эту вкуснятину.

Бархатный, обволакивающий вкус молочного картофеля оказался лишь обманом перед настоящим взрывом — мясом. Кажется, я закрыл глаза и замер слишком надолго: Кирилл тряхнул меня за плечо.

— Ты как? — он выглядел заботливо испуганным.

— Вкусна-а-а… — выдохнул я, и в голосе будто растекалось само удовольствие.

— Блин, — хихикнул Вадик, — а он мне нравится!

Ребята засмеялись. Я с полным ртом попытался улыбнуться — и лучше бы этого не делал. Потому что то, что я выдал им в ответ, не понял никто. Включая меня самого.

Я быстро доел всё, что было в тарелке, уронил вилку и принялся жадно слизывать остатки картофельного пюре. И если бы не шлепок по затылку, я, кажется, умял бы и саму тарелку.

— Совсем балбес? — удивлённо сказал Кирилл, забирая у меня тарелку.

Я оглядел лица ребят. Кто-то был растерян, кто-то смеялся — будто только что посмотрел хорошую комедию.

— Столько же положить? — с лёгким укором спросил Кирилл, стоя у поддона с едой.

— Ага! — я непроизвольно закачал головой, как заводной.

— Ты чё, из тайги вышел? — спросил какой-то мальчик, имя которого я уже забыл. Он посмотрел на меня, потом на свою тарелку — у него там ещё и половины не было съедено.

Я просто улыбнулся ему и продолжил влюблённо смотреть на еду, которая плюхалась мне в тарелку из рук Кирилла.

Он вернулся к столу довольно быстро — а я уже едва не выхватил у него тарелку.

— Ору, — сказал кто-то и засмеялся.

— Захлопнись, — голос Кирилла прозвучал жёстко и угрожающе. — Тебя запирали в распределке на сутки?

— Так, — голос дяди Миши прогремел, как раскат грома. Властный. Непоколебимый. — Кушаем молча.

Я ел, почти не обращая внимания на окружение.
Или просто стало слишком тихо.
Лишь звон вилок да редкие шаги встающих ребят.

Когда я доел до конца, по телу разлилось тепло. Стало так хорошо, что захотелось быть плюшевым мишкой — в руках у взрослого.

Я поднял голову и огляделся.
Дядя Миша сидел там же — у самого торца стола, под часами. Рядом Кирилл, уже без тарелки. Он просто сидел, подперев голову рукой, и смотрел на меня.

— Наелся? — спросил Кирилл, забирая тарелку.

— Ага, — я выгнул спину, показывая набитый животик. — Вкуснятина такая!

— М-да… — голос дяди Миши прозвучал задумчиво.

Он встал, взял меня за руку и повёл показывать «квартиру». Как оказалось, таких здесь много. В каждой группе — по десять мальчиков или девочек, в зависимости от этажа. Я удивлялся: каждая из шести комнат была по-своему особенной.

Первая — уже знакомая, с оранжевым диваном, — была комнатой воспитателя, а днём служила общей «гостиной». Там можно было посмотреть мультики, футбол или поиграть в приставку.

Другие четыре комнаты были одинаковыми по размеру. В них жили старшие мальчики. В каждой — строго по две кровати. На дверях висели таблички с именами.

Когда мы подошли к последней двери, дядя Миша достал табличку с надписью «Артём Клён» и снял с неё белую защитную полоску.

— Вот, возьми-ка, — он передал её мне и аккуратно приподнял за подмышки. — Давай, клей.

Я приклеил её чуть ниже таблички «Алёша Рябинин».

Рябинин и Клён.

Забавно.

— Ну всё, — бросил Кирилл, обнимая Лёшку. — Иди, показывай ваш новый лес, — хихикнул он.

А я, повернувшись в руках, которые уже хотели меня опустить, просто вцепился в дядю Мишу. Он выпрямился и словно боясь, и находясь в ступоре обнял. Слишком нежно, но по-настоящему заботливо.

Лёшка прошмыгнул вперед и открыв дверь осветил лицо воспитателя сладким апельсиновым светом. А я не спешил смотреть.

Мне тепло.

Меня держит взрослый человек.

Хороший взрослый.

И будущее не нужно торопить.

Оно и так придёт.