Сыночек

Промозглым мартовским вечером, одним из тех, в которые люди побыстрее спешат с улицы в спасительный домашний уют, от Натальи ушёл муж. Просто взял и ушёл, будто и не было десяти лет брака за спиной. Вернувшись с работы, мельком заглянул в кухню, где Наталья жарила сырники и безо всяких предисловий вывалил:

– Наталь, я это… ухожу от тебя.

Зашипело масло. Наталья молча перевернула сырник. Она была из тех, кто на любую обиду смолчит, своё мнение при себе оставит. Мама – властная строгая женщина, завуч школы – с детства учила её «держать лицо», «не связываться», «быть выше». Будешь реветь, придёт бабка Рёва, пугала мама маленькую Наташу, твоё лицо заберёт, а тебе своё оставит. Будешь жить со старушечьим лицом, всю жизнь реветь станешь, не переставая – и захочешь остановиться, а не сможешь.

И Наташа и впрямь боялась, а потому держалась изо всех сил, какая бы обида или боль ни глодали её – лишь бы не плакать. Выросла, всё поняла, конечно, но мамины наставления давно превратились в привычку – ни слезами, ни словами Наталья своего горя выразить не умела. Только и знала – молча терпеть, «держать лицо». Как мама учила. Даже на похоронах разбившихся в аварии родителей ни слезинки не уронила.

Вот и сейчас она ни слова не сказала своему Андрюхе бесстыжему, продолжая переворачивать подрумянившиеся с одной стороны сырники. Лишь взгляд застекленел, будто тонким ледком подёрнулся. А когда брызнула на голое запястье капля раскалённого масла, Наталья даже не вздрогнула.

Собирался Андрюха – торопился как на пожар: передумать боялся или Натальино молчание его нервировало, а может любезная срок установила. Вещи взял только те, что первой необходимости. Остальные, крикнул из коридора, после заберёт.

Пока он суетился, набивая вещами спортивную сумку, с которой бегал на тренировки по самбо, Наталья вывалила из сковороды на тарелку румяные сырники. Поставила сковородку в раковину и взялась резать хлеб – свежий, ноздреватый, за которым специально бегала в обед в пекарню – да руки задрожали. Чтобы не порезаться, она отложила нож и замерла у стола, обдумывая свалившуюся на неё новость.

Стала ли она для неё неожиданностью? Да как сказать. Вроде и не ругались они никогда особо. Так, мог иногда муж за привычное ей спокойствие обозвать её деревяшкой бесчувственной. Лишь одна заноза была в их семейной жизни – детей Бог не дал. Наталья даже не беременела. Андрюха её этим не попрекал, говорил, что и без детей люди живут. Правда, на работе последний год стал задерживаться… А летом настоял на продаже дачи, мол, ездить далеко, закрутки никто толком не ест, а шашлык они и в лесу пожарят. Да только и в лес с тех пор они не выбирались, всё некогда. А ещё бельё и рубашки не кидал в машинку, а сам стирал… Так что была б внимательней, поняла бы, что к чему.

Сухими глазами Наталья смотрела на исходящие паром сырники, к которым было заботливо приготовлено земляничное варенье. Сами собирали, в четыре руки вместе с Андрюхой. На одни выходные он всё же расщедрился – ездили с ночёвкой за город, брали в прокат палатку, встречали рассвет среди исходящих земляничным духом горячих от июльского солнца луговин. Весь понедельник Наталья заботливо перебирала мелкие душистые ягоды, варила варенье в огромной бабушкиной кастрюле. В тот день он тоже задержался…

На карниз шумно опустился голубь, важно прошёлся туда-сюда. Наталья безучастно следила за ним взглядом. А за спиной, на плите аппетитно побулькивала тушёная с мясом картошка.

В кухонной двери появился навьюченный сумкой муж. Глядя на Натальин замерший профиль, потоптался с минуту, спросил излишне резко, грубостью маскируя собственную неловкость:

– Так и будешь молчать?

Наталья подняла на него глаза. Красивые они у неё были – светло-зелёные, в смоляной оторочке не нуждающихся в туши ресниц. За эти глаза, да ещё за хладнокровие муж, пребывая в хорошем настроении, звал её царевной-лягушкой. И от этих прохладно-зелёных, будто глядящих из-под воды глаз у Андрюхи вдруг задёргалась губа.

– Ты Наташка и впрямь бревно бревном, – отступая в коридор, ругнулся он. Принялся шумно обуваться, то и дело поправляя сползавшую с плеча сумку. Натальино молчание ему отчего-то показалось оскорбительным, потому что забубнил:

– Другая бы скандал затеяла, хоть кинула чем, а ты…

Наталья двинула рукой, стиснула холодные пальцы на рукояти ножа. Разомкнула стылые губы:

– Кинуть?

Андрюха глянул снизу вверх и как был в недозашнурованных ботинках, так и вывалился в подъезд. Крикнул оттуда, да ещё с какой-то детской обидой в голосе:

– Чокнутая!

После того как захлопнулась входная дверь и затихли на лестнице торопливые шаги, Наталья опустилась на табурет и закрыла лицо руками. Не так-то легко, как казалось со стороны, было справляться с эмоциями. Бывало, они так терзали нутро, что хотелось выть. И плакать хотелось и кричать. Но надо было «держать лицо». Привычка, надёжно въевшаяся в характер, словно попавшие под кожу чернила. А чтобы было полегче, Наталья спасалась темнотой. Там, в темноте можно было отдышаться, оглядеться, подумать.

Но только сегодня темнота не спасала. Захлопнувшаяся за мужем дверь словно перебила в ней какую-то важную жилку, вытянула из груди всё тепло и там стало пусто и холодно. А потом в этой холодной пустоте словно искра вспыхнула. Обгорела за минуту, осыпавшись пеплом, и начал расти на её месте колючий болезненный комок. Рос он стремительно, будто собирался заполнить собою всю Наталью, с каждой минутой причиняя всё большую боль. Уже болело не только в груди, но и в животе, и в горле.

– Поплачь, – выдохнули за спиной и на Натальино плечо легла узкая сухая ладонь. Дыхание, словно дуновение ветра с затхлых болот обдало шею влажным теплом.

– Поплачь… – Во вкрадчивом шёпоте слышался шелест сухой острой травы. – Станет легче… А потом… – Нажатие слегка усилилось, костлявые пальцы сжались. – Я возьму то, что мне полагается…

Наталья дёрнула плечом, сбрасывая невидимую руку и расцепив ладони, вскочила со стула. В глянцевых фасадах кухонных шкафов смутно отражалась лишь она сама.

А боль росла, обрастала шипами, рвалась наружу. Наталья сгорбилась, пытаясь переждать приступ. Просто потерпеть, повторяла она про себя словно мантру. Но когда от боли перехватило дыхание, поняла, что перетерпеть не получится.

Она снова взяла нож. Примерилась и отхватила себе две фаланги мизинца с левой руки. Лезвие обречённо стукнуло по столешнице, в мизинце полыхнул огонь. По столу мгновенно расползлась ярко-красная лужа. Обрубок лежал в ней словно кусочек теста в соусе бордолез. Боль в пальце усиливалась, зато уменьшался комок в груди, исчезало то самое чудовищное давление. Наталья кусала губы. Дождавшись, когда внутри снова станет пусто и тихо, она замотала мизинец кухонным полотенцем и сунула под струю холодной воды. Белое полотенце вмиг стало алым, в слив убегали мутно-красные потоки. Через минуту палец онемел.

Заменив грязное полотенце чистым, Наталья прижала покалеченную руку к груди и долго стояла у окна, глядя как мартовские сумерки пеленают двор. Боль в пальце не стихала.

– Поплачь… – прошептали из-за сдвинутой на одну сторону спускающейся до пола шторы.

Не глядя туда, Наталья достала из шкафчика коробку с лекарствами. Уж эту боль можно унять. Она поковырялась в коробке, нашла упаковку анальгина и выпила сразу три таблетки. Заела горечь сырником и побрела в спальню.

Едва она переступила порог, как взгляд невольно упал на кровать. Большая, двуспальная, она занимала половину комнаты – хочешь, не хочешь, а в глаза лезет. Постаравшись выбросить все мысли из головы, Наталья легла на свою половину покрывала, брезгливо отодвинувшись от Андрюхиной. Гасить свет не стала – в темноте обязательно зазвучит призывающий поплакать старческий, с придыханием шёпот. Она отвернулась к окну. Там, в мрачной синеве виднелся краешек алеющего закатного неба, словно кто-то оторвал лист цветущей пуансеттии и бросил его посреди груды тёмно-синего шёлка.

Лист кровоточил, алые потёки растекались в стороны, превращая берлинскую лазурь в грязное месиво. А она так и не убралась на кухне и там, на столе до сих пор лежит её отрезанный палец. Куда его? В ведро?

Мысль о том, что кусочек неё полетит в мусор, а потом отправится на ближайшую помойку, вызвала в Наталье лёгкую тошноту. Нет уж, лучше сохранить как-нибудь.

«Уберу в морозилку, – устало закрывая глаза, решила она. – Пусть лежит, ничего страшного…»

…Она проснулась среди ночи от дикой пульсации в пальце. Голову ломило от стягивающей волосы резинки, во рту стоял привкус анальгина. Кое-как поднявшись, Наталья скинула покрывало на пол, вытащила из подкроватного ящика одеяло. Добрела до кухни и выпила ещё две таблетки. В ванной, не глядя на себя в зеркало, распустила волосы, почистила зубы. Вернулась в спальню и рухнула на кровать.

Второй раз она проснулась в полдень. Могла себе позволить – работала дома, вела бухгалтерскую отчётность для трёх фирм. Сегодняшний сон не принёс отдыха – Наталья кое-как выбралась из-под одеяла и села. Облизнула пересохшие губы, бросила взгляд на замотанную окровавленным полотенцем руку и ужаснулась собственной глупости. Минут десять ушло на то, чтобы прийти в себя и свыкнуться с мыслью, что она, трижды дура, отрезала себе палец! Немного успокоившись, она отрешённо взглянула на пустое место рядом с собой. Попыталась представить, что так теперь будет всегда – получилось плохо. Встав с кровати, поняла, что совершенно разбита – голова гудела, на мизинец будто прицепили тугую прищепку.

Наталья размотала полотенце – рана покрылась коркой засохшей крови, палец опух. Нужно было в травматологию. Но не хотелось.

А если заражение крови? Наталья криво усмехнулась – ну и пусть. На пару мгновений ей даже этого захотелось. Пусть бы она умерла, пусть бы Андрюхе стыдно стало. Но тут стыдно стало ей самой – тридцатилетняя женщина, а в голове детский сад. Не будет у неё никакого заражения, потому что она возьмёт себя в руки и поедет в больницу.

Приведя себя в порядок, Наталья вызвала такси. Пока ехала, в уме прокручивала объяснение, как случайно поранилась во время готовки. Ну и курица, подумает доктор с серьёзными вдумчивыми глазами и обязательно велит ей быть осторожнее. А может, наоборот, всё прочитает по её лицу и Наталья почувствует себя маленькой девочкой…

Но пожилой доктор с жёсткими рыжеватыми усами ни разу не взглянул ей в лицо. Обрабатывая рану, он равнодушно выслушал её сбивчивое объяснение, которое его ничуть не заинтересовало. Выходя из кабинета, Наталья и впрямь чувствовала себя курицей, а на больничном крыльце вдруг нерадостно рассмеялась – сама над собой.

По пути она заскочила в аптеку, сунула в окошко рецепт и, расплатившись, поспешила домой. Выпив прописанные таблетки и через силу позавтракав, она неожиданно почувствовала себя лучше. Потом включила музыку и стала учиться жить без Андрюхи.

День за днём падали в копилку её опыта. Она научилась менять лампочки и батарейки, даже починила потёкший бачок. Перерезала проводок дверного звонка – нечего трезвонить кому ни попадя.

Были и плюсы. Для одной себя готовить было быстрее и проще. Продукты уходили медленнее. Больше не было потных после тренировок футболок, шорт и носков. Постельное бельё, казалось, решило навсегда оставаться свежим.

Правда не с кем было поговорить за ужином. Гостей Наталья не звала – не хватало ещё объясняться, что да как. Поэтому теперь она совмещала ужин с просмотром какого-нибудь сериала, которых было в избытке.

Иногда она открывала шкаф мужа и смотрела на его вещи, которые он отчего-то не спешил забирать. Она не делала глупостей вроде ношения его футболок или вдыхания запаха его рубашек. Просто смотрела.

Она теперь вообще много смотрела – в окно, в телевизор. Жизнь проплывала мимо. Настроение менялось как мартовская погода. Один день казалось, что жизнь прекрасна, а на следующий тоска зажимала сердце в тиски и Наталья задыхалась от невыплаканных слёз. Среди коллег и знакомых она своё положение не афишировала, реальное общение свела к нулю. Только от соседки Лизы, а по совместительству Натальиной парикмахерши, с которой раньше частенько чаёвничали в свободное время, не укрылись перемены в её жизни.

– Давай, подруга, колись, – заявила она как-то, стоя на пороге Натальиной квартиры, держа в руках большой ядовито-жёлтый лимон и бутылку коньяка. – Что стряслось?

Лучше бы не спрашивала. Наталью словно прорвало. Они едва сели за стол, а слова уже лились из неё непрерывным потоком. Лиза слушала, не перебивая. Сосредоточенно резала тонкими дольками брызжущий соком лимон, иногда кивала. А выслушав, разлила по стопочкам коньяк и подвинула одну Наталье.

– Пей. Вернётся он, куда денется! – Кидая в рот прозрачную лимонную дольку, уверенно заявила она. – От таких не уходят. Не сразу, но вернётся.

Так и случилось – не прошло и трёх месяцев, как Андрей вернулся.

* * *

В тот вечер Наталья смотрела очередную серию бесконечного сериала, на которые за последние недели основательно подсела. Услышав звук ворочающегося в замке ключа, она испуганно выпрямилась и судорожно стиснула на груди халат. Однако тут же расслабилась. Не хватало ещё позориться – наверняка Андрей наконец явился за вещами. И когда он и впрямь возник в коридоре напротив зала, Наталья уже взглянула на него со своей обычной бесстрастностью. И оторопела – Андрей не был похож на счастливого молодожёна: помятое лицо, несвежая рубашка, небритый.

– Ты за вещами, я надеюсь? – холодно спросила она, пряча руку с покалеченным пальцем в карман халата. Он поправил висящие на стене часы и буркнул вполголоса:

– Не только…

– А ещё зачем?

– Сука она, – туманно заявил Андрей, проходя в зал и заваливаясь на диван. – А ты не рада, что ли?

– Чему мне радоваться? – Наталья брезгливо отодвинулась. – Роже твоей опухшей?

Андрей почесал щетину и взглянул на неё с вялым интересом.

– Муж домой явился, как-никак.

Наталья выпрямилась. Обида, которую она старательно глушила в себе последние месяцы, вновь всколыхнулась.

– Андрей, вот только честно – ты дебил?

Он рассеяно взглянул на неё и вдруг рассмеялся.

– Ну чего ты, царевна-лягушка, расквакалась? – потянулся к ней и легонько ущипнул за подбородок. Наталья дёрнула головой.

– Ни стыда, ни совести у тебя.

– Ну да, ну да… – Пальцами левой ноги он стянул с правой носок, повторил тоже самое с другой ногой. – Уйду я скоро, не переживай.

– А я не переживаю, – Наталья выключила телевизор и, встав, бросила пульт на диван. – Ты у себя дома, в конце концов. Просто находиться с тобой рядом не хочу.

Он коротко хохотнул и отвесил шутовской полупоклон.

– Ну спасибо, что не гонишь. А пожрать есть?

– А что, тебя в новом доме не кормят? – не удержалась она. Андрей поскрёб щёку и желчно усмехнулся:

– Давай без этого, а? Я покопаюсь в холодильнике?

– Покопайся, – на губах мелькнула невольная улыбка – как ребёнок, честное слово. – Там сыр, масло. Бутерброды сделай. Кашу рисовую можно свари… – Поняв, что невольно включила режим жены, Наталья оборвала себя. Андрей заметил, цинично хмыкнул, но смолчал. Когда она уже скрылась в коридоре, крикнул вдогонку:

– В душ схожу?

Наталья не ответила. В конце концов, он и впрямь был у себя дома.

А ночью он заявился к ней в спальню. Наталья проснулась, когда кровать скрипнула под его тяжестью.

– Ты зачем это? – она попыталась сесть, но глубокий сон никак не желал отпускать.

– Неудобно на диване, – Андрей по-хозяйски вытянулся на постели. От него пахло её шампунем и гелем для душа. Кокос и солнечная папайя, свежесть и страсть – её жалкая попытка хоть как-то раскрасить серые будни. Андрей повернулся к Наталье, насмешливо заворковал:

– Да и такая женщина рядом, а я там как мудак, один…

А потом спросил вполне серьёзно:

– Наташк, ну ты хоть соскучилась малясь?

Конечно разумом Наталья хотела бы выставить его вон, но вдруг невольно потянулась к уже шарящим по её телу рукам…

…А наутро она обнаружила пустой шкаф. Тот самый, в который смотрела последние несколько месяцев. Гордость, а точнее, её оставшиеся после прошедшей ночи жалкие клочки не позволили ей набрать въевшийся в память номер. Да и к чему? Устроить разборку? Просить вернуться? Она не сделала этого, когда он ушёл в первый раз, не сделает и сейчас. Особенно сейчас, когда он так глумливо потоптался по её ещё не успевшей толком зажить ране.

И всё же первые две недели ей каждый день приходилось бороться с этим желанием. Затем оно начало ослабевать. Через месяц Наталья распечатала бланк заявления на развод, через две недели заполнила, да так и не набралась духу отнести в ЗАГС. А ещё через месяц – во второй половине октября – она почувствовала себя странно: заныла поясница, потянуло низ живота.

Поначалу она это старательно игнорировала. Стресс, нервы, всё понятно. Но когда припухла грудь, Наталья запаниковала. До аптеки было два шага, но она неделю не могла себя заставить сходить туда. В начале ноября всё же решилась. На улицу она вышла со странно звенящей головой. В ней действительно поселился неземной хрустальный звон, не дающий нормально мыслить. Заблудившийся прохожий спросил у неё нужный ему адрес, но она не услышала.

В воздухе кружил редкий снег. Первый настоящий снег этой осени – на Покров лишь посыпало маленько и тут же растаяло. Пушистые снежинки засыпали землю, оседали на Натальиных волосах и пальто. Казалось, должно произойти что-то хорошее.

В аптеке Наталья взяла три теста. Чтоб наверняка. Дома, сидя в ожидании результата на краю ванны, она думала о том, что летом было бы хорошо съездить к морю. И о том, что пирог из размороженных абрикосов, вопреки опасениям, получился ничуть не хуже, чем из свежих. В голове продолжало надоедливо звенеть.

Выждав положенное время, Наталья взглянула на тест. Две полоски в её глазах слились в одну. Потом разбежались. В голове вдруг стало оглушительно тихо – ну конечно же, результат ложный! Она вышла из ванной, решив назавтра повторить тест. Однако, через час вновь сидела на краю ванны. И снова две полоски! Она раздражённо отбросила тест – надо было подождать до завтра!

Но и наутро результат оказался положительным. Невозможно, сказала себе Наталья. Врачи утверждали, что она бесплодна. Это просто гормоны.

Две недели она воевала с собою, упрямо отказываясь признать действительность. А потом реальность накрыла её ежеутренней тошнотой и Наталья выкинула белый флаг.

Наверное, если бы она могла плакать, то разрыдалась бы. От счастья. Но вскоре в голове закрутился вихрь самых разных мыслей. Потянет ли она ребёнка одна? Вернётся ли Андрей, когда узнает о беременности? А надо ли ему вообще об этом знать? Не лучше ли собрать вещи и уехать подальше? Начать новую жизнь…

Она представила новый город, новую квартиру, всё новое. Квартира, где жили они с Андреем, досталась ей от родителей, так что она могла распоряжаться ею как пожелает. На несколько минут радость целиком затопила её сознание – у неё будет ребёнок! У них будет ребёнок! Ей снова захотелось позвонить мужу, разделить с ним эту радость. Потом возбуждение схлынуло. Не было смысла звонить. Просто потому что не нужен ей был муж, который станет жить с ней только из-за ребёнка.

Неделю Наталья свыкалась с мыслью о беременности. Потом храбро записалась в женскую консультацию, однако первый же приём пропустила – вдруг включился нелепый иррациональный страх сглазить нежданное счастье. Но когда день посещения прошёл, она пожалела о своей трусости и ругая себя, записалась по новой.

В день приёма Наталья проснулась довольно рано – сказалось волнение. Она была записана на час дня, так что времени было предостаточно. Ей вдруг захотелось испечь печенье – ощутить под пальцами мягкую прохладную массу, почувствовать тянущийся из духовки аромат подрумянивающегося теста. Это бы успокоило и порадовало. Руки сами собой завели песочное тесто, рецепт которого с детства хранился в Натальиной памяти.

Она украшала арахисом разложенные на противне кругляши, когда резкий спазм заставил её согнуться пополам. От неожиданности Наталья ударилась головой о стол и свалилась со стула, смахнув рукой загрохотавший противень. В животе будто петарда взорвалась. Из-под стола глумливо захихикали. Наталья скрючилась на полу, держась руками за живот, будто так могла остановить надвигающуюся беду.

Только бы не выкидыш, вспыхивало в голове. А может, и к лучшему, отзывалось что-то из глубин сознания, на что из-под стола одобрительно бормотали. Новый взрыв боли заставил Наталью развернуться будто укушенную муравьём гусеницу. Отброшенный ногой табурет влетел под стол и бормотание стихло. Нет, не к лучшему, кусая губы, мысленно кричала Наталья, зажимая руками горящий живот.

Надо позвонить в скорую, мелькнула мысль. Она попыталась вспомнить, где мобильник. В спальне? В прихожей? Да где же?! В зале, на диване, вспомнила она. Осталось только добраться дотуда. Постанывая, Наталья встала на четвереньки, но при попытке ползти тут же ткнулась лбом в пол – когда внутри что-то рвётся, особо не поползаешь. Попыталась позвать на помощь, но смогла только захрипеть.

«Ничего, ничего, – успокаивала она себе. – Я доползу, успею. Только передохну чуточку».

И стала ждать, обещая себе и малышу, что они обязательно дождутся помощи. За стеной погромыхивал лифт, кто-то шумно спускался по лестнице. Звонко смеялась женщина, кажется, Лиза. Наверху играла музыка. Никто не желал знать о творящейся рядом трагедии. И когда по ногам потекло горячее и липкое, Наталья поняла, что никуда она не успеет.

Когда всё закончилось, она долго не могла подняться. Не от боли – от безысходности. В больницу не хотелось. Вообще ничего не хотелось – как она ни старалась, жизнь всё равно разваливалась на куски. Внутреннее чутьё сказало ей – всё кончено. Через час или два она всё же приподнялась и села. Краем глаза увидела подсыхающую лужу крови и что-то в ней… Что-то ненамного больше её отрезанного пальца.

Взгляд магнитом притягивало к крохотному трупику. Она была уверена, что это мальчик. Мысль, что придётся завернуть его в пакет и выкинуть, казалась кощунственной. Похоронить? В декабре? Где взять лопату? Как долбить промёрзшую землю?

Она долго смотрела на погибший плод, а потом решила – если не умрёт здесь, на кухонном полу, то найдёт коробочку, завернёт трупик в салфетку и уложит туда. Вытащит из морозилки уже полгода валявшийся там пакет с пельменями и выкинет, а коробку поставит на освободившееся место. А когда придёт весна, похоронит своего сына в лесу. Вместе со своим пальцем. Это будет правильно.

Наталья не умерла. Всего лишь задремала прямо там, на заляпанном полу, в залитой зимним солнцем кухне. Аромат добавленной в тесто ванили смешивался с запахом свернувшейся крови. Сквозь дремотный сон Наталья видела, как из-под стола выбралась бабка Рёва и, усевшись рядом, жадно смотрела на неё запавшими мутными глазами – заплачет или нет, когда проснётся.

– Не дождёшься… – пробормотала Наталья, снова проваливаясь в сон.

Наутро, после выкидыша и проведённой на полу ночи она чувствовала себя так, словно её провернули в центрифуге. Но нашла в себе силы подняться и сделать то, что решила. Потом кое-как помылась и проковыляла в спальню.

Она проспала больше двух суток. Временами её сон был куда больше похож на смерть. Возможно, она даже и впрямь несколько раз умерла за это время. Каждый раз – буквально на несколько секунд. Но проснувшись, поняла, что всё-таки выжила. Только непонятно – зачем.

Её жизнь, лишь недавно выровнявшаяся, снова перекосилась, скособочилась. Того и гляди развалится. Наталья будто в болото попало. И выбираться из него не хотелось. Она уволилась отовсюду, перестала оплачивать квитанции, не выходила из квартиры, всё самое необходимое заказывая на дом. Электричеством почти не пользовалась. Мусор выносила среди ночи, когда вероятность встретить соседей была нулевой.

Теперь бабка была повсюду. Она пряталась по углам, за диваном и за креслами, размытой тенью мелькала в мебельных фасадах, караулила каждое её движение. Зачуяв слабину, шаркала к Наталье, трогала за плечо, шипела в ухо: «Поплачь, поплачь, легче будет…» и губы её при этом алчно дрожали.

* * *

Зима, прихватив заодно и март, проползла мимо пушистой белой гусеницей и задорно вспорхнула бабочкой в весеннее небо. Апрель уверенной рукой растолкал сугробы, смёл в сторону снеговые тучи, высвободив заскучавшее солнце. Зазвенел ручьями, зачернел проталинами, загалдел грачами и галками.

Голубое небо и тёплый свежий воздух подействовали и на Наталью. Она словно очнулась от зимней спячки. Попробуй отрешись от мира, когда за окном бушует пьяная весна и птицы орут так, что не спасают стеклопакеты.

И хоть радоваться ей было нечему, всё же весна достучалась и до неё – Наталья зашевелилась. Она наконец-то сменила постельное бельё, местами задубевшее от крови и уже неприятно попахивающее; разобралась с долгами, опустошив карточку; созвонилась с работодателями. Двое из трёх согласились взять её обратно. Наталью это устроило.

В морозилку она не заглядывала. Ждала настоящего тепла.

Выбраться в магазин она всё ещё не решалась, однако поддавшись весеннему безумию, потеряла бдительность и вышла выбросить мусор, не дождавшись ночи. А зря.

– Здравствуйте! Вы же из восьмой квартиры?

Молодой звонкий голос буквально приморозил Наталью к лестничной площадке. Упершись взглядом в мусоропровод и стиснув судорожно сведёнными пальцами пакет с мусором, она замерла, будто надеялась, что это могло сделать её невидимой.

– Здравствуйте! – Дружелюбно повторил голос. – А я давно хочу с вами поговорить!

Вымучив улыбку, Наталья повернулась. По лестнице спускался парень лет двадцати пяти – высокий, худощавый, в очках в тонкой оправе.

– А я ваш новый старший по подъезду! – Он улыбался ей как давней знакомой. – Меня Женя зовут. Моя бабушка была старшей, теперь я вместо неё.

Испуганная таким напором, Наталья молча кивнула в ответ. Она смутно помнила сухопарую бодрую пожилую женщину, вечно пристающую с просьбами что-то подписать или на что-то скинуться сотней-другой. Отлепившись от места, на котором её застал окрик, она сделала оставшийся до мусоропровода шаг и опустила в него пакет. Оставалось развернуться и подняться на свой этаж, а там захлопнуть дверь в квартиру и всё – она в безопасности. Но на пути стоял он.

– Я уже со всеми перезнакомился, – тем временем докладывал молодой человек. – А вас вот никак застать не могу.

– Я редко дома бываю, – зачем-то соврала Наталья. Ей мучительно хотелось преодолеть отделяющие её от квартиры ступеньки.

– А я вас спросить хотел, раз встретились – не хотите принять участие в завтрашней зелёной акции?

Не понимая, что от неё хотят, Наталья подняла голову.

– Что?

– Мы деревья будем сажать, – терпеливо повторил парень. – Хотите поучаствовать? Для посадки всё будут. Организуем полевую кухню… Соседи смогут лучше познакомиться друг с другом.

Наталья мрачно усмехнулась – вот уж в чём она точно не нуждалась.

– Нет, не хочу.

Она всё же набралась смелости и начала подниматься по лестнице. Ему придётся посторониться. Он и посторонился. Прижался спиной к перилам, пропуская её. Только спросил удивлённо:

– А почему не хотите?

Не отрывая глаз от пола, Наталья прошла мимо и молча прикрыла за собой дверь.

– А вы всё равно приходите! – донеслось до неё. – Вдруг передумаете!

Не передумаю, мысленно обозлилась Наталья. Как можно быть таким навязчивым? Приставать к людям, вторгаться в их жизнь? Что-то внутри неё ехидно рассмеялось – а разве то, как она существует, можно назвать жизнью?

«Не передумаю, – угрюмо повторила она, словно убеждая в этом саму себя».

Однако, передумала.

Конечно, виновата была погода. Если бы пошёл дождь или поднялся ветер, вопрос «идти – не идти» отпал бы сам собой. Но утро выдалось лёгким, прозрачно-звенящим, вызолоченным постепенно набирающим силу апрельским солнышком.

Наталья и сама не поняла, каким образом ноги принесли её на место посадки. Вроде просто шла себе и шла. Однако ж, принесли.

Работа уже кипела вовсю. Весёлые люди в потрёпанной одежде копали ямки, разбирали саженцы. Играла музыка, бегали дети и собаки. Наталья смотрела на всё это едва ли не с испугом.

– Вы пришли всё-таки, – произнёс голос за спиной.

Невольно сведя плечи, Наталья оглянулась. Позади неё, широко улыбаясь, стоял давешний старший по подъезду. Старший, тоже мне, мелькнула неожиданно весёлая мысль, годов-то этому старшему.

– Я… – Наталья замялась. Сначала хотела отбрить приставалу, но мозг вдруг застопорился, задумался – а надо ли? Взгляд невольно зацепился за саженцы – какие они хорошенькие: крепкие, зелёные. Каждый из них – маленькая жизнь. Вырастут, станут большими деревьями, будут шуметь листвой, дарить тень. Птицы станут вить на них гнёзда, школьники будут вешать кормушки… Её глаза метнулись к выкопанным под саженцы ямкам. Мысли закрутились и потекли в ином направлении. Готовые ямки. Хорошие такие, круглые, глубокие. И копать ничего не надо, только присыпать.

Наталья задумалась – этично ли это? И тут же отмахнулась – неужели кому-то будет от этого вред?

– А знаете… – Она неловко запнулась, однако парень тут же расцвёл понимающей улыбкой.

– Надумали?

– Надумала… Только я с собой ничего не взяла.

– А у нас всё есть, – жизнерадостно успокоил он её. – Перчатки дадим. И напарника выделим.

– Не надо напарника. – Наталья замотала головой. – Можно, я сама посажу? Как бы для себя?

– Вдвоём же удобнее сажать, – Женя едва заметно свёл брови, но, увидев её застывший взгляд, тут же примирительно пожал плечами. – А в общем-то как хотите, не проблема.

– Спасибо, – Наталья кивнула в сторону дома. – Я на минутку буквально отойду.

Вернувшись домой, она вытащила из морозилки коробку с трупиком. Оглядела внимательно – хорошо. Кто не знает, нипочём не догадается что внутри. Сунула коробку в пакет, положила туда же завёрнутый в салфетку палец.

По лестнице спускалась едва ли не бегом, а до места посадки летела как на крыльях.

Она выбрала саженец – не самый рослый, но ровный и крепенький. Такой, каким бы ей хотелось видеть сына. Выбрала место у дальнего края, куда ещё не добралась основная масса сажающих. Опустила рядом пакет и завёрнутый во влажную тряпочку саженец. Для вида немного поковыряла землю лопатой. Дождалась момента, когда в её сторону никто не смотрел и полезла в пакет за коробкой. А когда вытаскивала, руки вдруг тряхануло так, что коробка из них едва не вывалилась.

Наталья замерла, пытаясь успокоиться. Сделала два глубоких вдоха и опустила коробку на самое дно ямы. Туда же следом отправила палец. Сгребла вниз немного земли, чтобы ничей любопытный взгляд не заметил коробку, сформировала горку и поставила на неё саженец. Придерживая его одной рукой за стволик, принялась скидывать комья земли в ямку. Получалось не очень – управляться с лопатой одной рукой было неудобно.

– Вам помочь?

Наталья вздохнула, но скорее по привычке, а не взаправду. Оглянулась – Женя стоял в пяти шагах, глядя на неё с вопросительной неуверенностью. Волосы взлохмачены, на щеке земельное пятно. Работал, что ж.

– Пожалуй, да… – отказывать не хотелось – помощь и впрямь не помешала бы. Этот человек ничего не знал об Андрее, значит, и расспросов не будет. Женя будто обрадовался согласию – оживился, из взгляда исчезла неуверенность. Он протянул руку за лопатой.

– Вы тогда держите саженец, а я буду закапывать.

Вдвоём дело пошло куда быстрее – Наталья притаптывала землю, Женя подсыпал. В конце он довольно умело подровнял приствольный круг.

– Вот и всё, – он воткнул лопату в землю. – Готово! Осталось полить.

Наталья ничего не сказала, она любовно поправляла саженцу веточки. Внутри неё что-то пело и едва заметно дрожало. И казалось ей, будто чья-то заботливая рука в один миг навела порядок в её разрушенном мире: вычистила мусор, смахнула пыль, склеила трещины. А ведь бардак уже казался таким привычным... Новое ощущение было на редкость приятным, Наталья от такого уже успела отвыкнуть.

– Я схожу за водой, – если Женя и счёл её поведение странным, то ему хватило такта ничем этого не показать. – Если хотите, присоединяйтесь к остальным. Ещё много работы.

– Нет, спасибо, – Наталья мельком взглянула на него, – я тут немного побуду.

Он ушёл, забрав лопату. А Наталья осталась стоять рядом с посаженным ею деревцем. Вокруг щебетали птицы, а ей казалось, что это поёт её сердце. Чуть позже к соседней ямке подошла молодая пара. Они мигом разрушили хрупкую гармонию, принявшись препираться по каждому поводу – как держать саженец, какой веткой куда повернуть, когда поливать. Наталья еле дождалась обещанную воду – ей хотелось убедиться, что деревце будет как следует полито.

А потом она ушла, унося с собой смятый пакет и веру в то, что всё будет хорошо.

С этого дня она завела себе привычку гулять по ясеневой аллейке. Разумеется, до настоящей аллеи ей было ещё далеко, но про себя Наталья называла её именно так.

Саженцы подрастали. Тёплое влажное лето щедро вливало в них свою могучую силу и напитанные ею деревца задорно тянулись ввысь. Конечно, не все росли одинаково – молодые зелёные кроны поднимались вразнобой и Натальин саженец на школьной физкультуре стоял бы в конце строя. Зато он был ровненький, на загляденье.

Она замечала его уже издалека. Не могла не заметить – он был особенный. Хоть и из последышей, но также бойко тянулся ввысь, набухал тугими зелёными почками, из которых в начале мая выстрелили в обе стороны две веточки, ни дать, ни взять – растопыренные для объятий руки. А на концах веточек – будто пальчики – по пять листиков на каждой. Наталье так и казалось, что деревце радуется ей, будто и впрямь обнять хочет. Она и сама радовалась в ответ. И каждый раз, проходя мимо, специально задерживала шаг, касалась молодой нежной листвы, будто здороваясь. И шла дальше – немножко окрылённая, чуть менее несчастная.

А иногда ещё и позволяла себе невинную фантазию – будто не деревце её встречало, а мальчик. Будто бы её сынок возродился в этом саженце. Эта игра разума ей понравилась. Она насыщала её, делала полноценней, придавала существованию смысл.

Но пусть и невинная, фантазия всё больше завладевала ею. А Наталья ничуть ей не противилась – не было ни сил, ни желания для этого. И постепенно, незаметно для самой себя всё больше утопала в ней. И теперь уже, проходя мимо деревца, едва ли не воочию видела светловолосого смешливого малыша в зелёном костюмчике и открыто улыбалась ему, оглаживала веточки и листву. А однажды связала желтенький шарфик из тонкой мягкой пряжи – как же замечательно он смотрелся на зелёном фоне – и повязала на стволик. А когда убирала руку, рукав зацепился за одну из веток, будто кто придержал. Наталья так и стояла рядом, в приятном оцепенении, не смея убрать ветку. Через пару минут она сама соскользнула и Наталья медленно пошла дальше по аллейке.

Кто-то смотрел ей в спину. Да она и сама знала – кто. Не выдержав, оглянулась.

Солнце било в лицо, слепило глаза, но за всеми этими бликами и отсветами она ясно видела – мальчишка двух годиков, одетый в зелёное, задорно махал ей вослед. На шее трепетал жёлтый шарфик. Наталья едва удержалась, что не побежать обратно, не схватить в охапку это чудо, не унести с собой. Но чудо на то и чудо – его ни в горсть не ухватишь, ни в карман не положишь.

Наталья рывком отвернулась. Да она же придёт сюда завтра! Она может ходить сюда каждый день! Да хоть по пять раз на дню! Из глаз вдруг брызнули слёзы – горячие и счастливые. Сладкие. Она поспешно утёрла лицо, стирая непривычную влагу. Но бабка Рёва не выглянула из-за кустов, не протянулась тенью в подъездном сумраке, не встретила свистящим шёпотом в полутьме тамбура. Да и как она могла появиться, если впервые за долгие годы в Натальиной голове ей просто не было места. Там был только он – смешливый малыш в зелёном.

Ясенёчек. Золотко. Сыночек ненаглядный…

* * *

В середине мая деревца окопали, побелили. Наталья помогала. Она побелила свой ясень и ещё дюжину. Деревца казались ей выстроившимися в рядок мальчишками-футболистами в зелёной форме и белых гетрах.

После работы неугомонный Женя устроил сдружившимся жильцам чаепитие. Впервые за последний год Наталья съела торт. Огромный кусок воздушного бисквита с шоколадным кремом и разноцветной посыпкой.

Наверное, эта гора сахара с непривычки и сыграла с нею злую шутку.

Ей приснился сон. Дурной, душный, тягомотный. Будто шла она в плотном тумане на чей-то жалобный плач. Шла, ничего не видя перед собой – того и гляди ухнешь в какую-нибудь ямину. И хорошо если сломаешь ногу, а не шею… Но разве до того, когда тот, кого так любишь, призывает тебя на помощь?

И Наталья шла, каждое мгновение готовая провалиться, погибнуть и всё же уверенная в том, что с ней ничего не случится. Эту уверенность вселял в неё доносящийся из тумана плач. Плакали с тихим постаныванием, с жалобным подвыванием, словно боль буквально разъедала маленькое живое существо.

И вот ради того, чтобы унять эту боль, Наталья бы не то что сквозь туман, через ад прошла бы, напрямик, дороги не выбирая, сметя всё на своём пути.

А потом туман кончился. Разомкнулись влажные объятия и Наталья поняла, что стоит на небольшой полянке. У дальнего её края сидел, сгорбившись, маленький мальчик, баюкая у груди левую руку. Услышав шаги, вскинул заплаканные глаза и сквозь отражённую на лице боль ясно просияла улыбка.

– Мамочка! – Он вскинулся навстречу, но тут же снова присел, будто придавленный невидимой тяжестью. Пожаловался тихонько:

– Бо-ольно…

– Сыночек! – Наталья ринулась вперёд. Бухнулась перед ребёнком на колени, с невыносимой бережностью коснулась его прячущейся под правой рукой левой ручки. – Где болит? Покажи?

Он протянул было ручку, но тут же пугливо оборвал едва начатое движение. Наталья сама с величайшей аккуратностью вытянула её наружу.

– Не бойся, я осторожненько… – она поперхнулась, задохнувшись от куснувшей сердце боли – вместо маленьких пальчиков чернели-багровели запёкшейся кровью култышки.

– Кто? – Только и успела выдохнуть она, как мгла бросилась на неё сзади, накинула на голову плотное покрывало, затянула внахлёст, принялась душить и мотать туда-сюда. Пытаясь оторвать невидимые пальцы от горла, Наталья захрипела, напряглась всем телом, отчаянно борясь за свою жизнь и… проснулась.

В первое мгновение она испытала облегчение, но тут же нахлынула тревога – что за сон, что за мальчик? Мгновенно протянулись ниточки между сном и собственными видениями об улыбчивом малыше, но усилием воли она отогнала их. Да только уснуть уже не смогла. Ночь закончилась, занялся дождливый рассвет. Наталья вертелась на кровати, ощущая неодолимую потребность пойти и проверить всё ли в порядке. Для завтрака она была слишком взвинчена, так что выпив стакан воды и наскоро приведя себя в порядок, вышла из дома.

В такой ранний час на ясеневой аллейке было безлюдно. Уже издалека что-то показалось Наталье неправильным. Она ещё толком и не поняла что – то ли ветки не так наклонены, то ли деревце согнулось – а сердце уже тревожно заухало, заколошматилось.

Последние шаги она пробежала. Приблизилась к деревцу и обомлела: одна веточка – левая – была отломана едва ли не наполовину. Безобразно торчали расщепившиеся волокна. Наталья оцепенела – ей и в голову не приходило, что кому-то может взбрести на ум обидеть маленькое красивое деревце. Зачем?! Какой в этом смысл? Идёшь ты и иди мимо. А тут… Сами собой закапали жгучие слёзы, побежали по щекам два горячих ручейка. Наталья спешно вытерла лицо и кинулась к дому. В кладовке она отыскала пылящиеся без дела после продажи дачи секатор и вскрытую коробочку садового вара и заторопилась обратно.

Пока она аккуратно обрезала обломанный конец, замазывала срез варом, в голове всё время крутился сон – её явно позвали на помощь! Кто позвал? Ответ был очевиден – сын. Её сын, которого она похоронила и который возродился через дерево. Не так уж и удивительно, если поразмыслить. Ожила же созданная Пигмалионом статуя.

– Потерпи, сынок, – шептала Наталья, аккуратно размазывая вар, – всё заживёт.

Получилось и впрямь хорошо. Уже через две недели на раненой ветке проклюнулись новые почки. И ветка снова стала рукой, пусть и немного отличающейся от другой, целой.

Но эти две недели Наталье показались сущим адом, её буквально трясло от мысли, что кто-то снова может совершить подобное. Ведь застраховаться от такого было невозможно. Не спас бы ни заборчик вокруг, ни какая-нибудь табличка. Не жить же рядом в палатке. Она и так теперь гуляла по аллее пять-шесть раз в день. Забегала домой перекусить и снова спешила на аллею.

Конечно, она примелькалась. Собачники, матери с малышами, пенсионеры обратили на неё внимание. Её начали узнавать, здороваться, пара человек регулярно осведомлялась, всё ли у неё в порядке. Она и сама понимала, что ведёт себя странно. Ходить по полдня по одной и той же аллее туда-сюда значило рано или поздно вызвать к себе ненужный интерес.

А ближе к середине лета аллейку взялись мостить брусчаткой и сновавшие повсюду рабочие смотрели на Наталью с раздражением. И она сдалась.

И как оказалось, зря. Вскоре ей снова приснился сон. Конечно, они и так ей снились – лёгкие, цветные, связанные с ребёнком в зелёном комбинезончике, но такой – вязкий и тягучий – всего лишь второй раз.

Снова вокруг плавал туман. Снова плакал мальчик. В тумане к нему кралась сумасшедшая бабка. Под ногами чавкало.

– Потерпи, сынок, потерпи… – бормотала Наталья, из последних сил пробираясь по вязкой топи.

– …дядя плохой… – слышалось сквозь всхлипывания.

– Какой дядя, сынок? – выбравшись на сухое место, Наталья присела перед сыном на корточки. – Скажи, какой дядя?

– Дядя в чёрной кофте… – Мальчик икнул. – С полосками… Он опять больно делает…

Всхрапнув, Наталья вынырнула из сна, будто из бани – вспотевшая, растрёпанная. Тут же схватилась за ворот ночнушки – дышать было нечем. Сделав несколько глубоких вдохов, она скатилась с кровати и принялась лихорадочно одеваться. Мельком бросила взгляд в окно – меж мрачными невыспавшимися панельками брезжил бледно-розовый с пепельным оттенком рассвет. Пепел розы, некстати подумалось Наталье. Какой красивый цвет, какое страшное утро. В кладовке она взяла секатор и замерла – остатки вара израсходовались в прошлый раз. Секунда ушла на размышление – Наталья зашарила на полках, где у хозяйственного Андрюхи лежали скотчи и изоленты. Взяв и то и другое, она бросила всё в пакет и выскочила за дверь, больно ударившись плечом об косяк.

До знакомого места Наталья долетела за три минуты. У дальнего конца недоделанной аллейки громоздились оставшиеся паллеты с брусчаткой и кирпичами для окантовки будущей клумбы. Наталья пробежала несколько метров и замедлила шаг.

Возле её ясеня стоял человек. Что его выгнало на улицу в столь ранний час? Ах, да совсем неважно! Мужчина был в чёрной кофте. С белыми полосками. Не очень высокий, но широкоплечий, неопрятно раздавшийся в талии. Правая рука сжимала бутылку пива, то и дело кидая её ко рту. Левая протянулась к деревцу и пыталась отломить веточку длиной в палец. У Натальи перехватило дыхание, глаза мазнули по сложенным стопками кирпичам. А мужик поковырял отломанной веточкой в ухе и бросил её в сторону.

Наталья коротко выдохнула сквозь сжатые зубы. Наклонившись, подхватила ближайший кирпич и двинулась вперёд. О том, что будет делать, если мужик повернётся, она не думала. Не повернулся.

За шаг до цели размахнувшись и бросившись вперёд, Наталья хрястнула кирпичом по коротко стриженному затылку. Влажно чмокнуло, в лицо брызнуло горячим и липким. От удара кирпич развалился надвое, одна половинка осталась в руке, другая упала на землю, больно припечатав ногу. Мужик коротко и жалобно кхекнул и рухнул в траву. Конвульсивно задёргались ноги в тёмно-синих кроссовках.

Глядя на эту груду мяса и массируя ушибленную ногу, Наталья думала о том, что делать дальше. Бросить тело здесь? Он её не видел, прохожих нет, так что вряд ли её найдут.

Она поднялась и похромала к деревцу. Покалеченная веточка будто сама протянулась навстречу, прося помощи. Наталья бережно коснулась обломанного кончика, на ясеневый лист закапали слёзы. Она шмыгнула носом и украдкой огляделась. Бабки не было. Кажется, теперь она боялась Натальи больше, чем та её.

Достав из пакета секатор, Наталья присела перед деревцем на корточки.

– Миленький, потерпи… – она аккуратно срезала обломок, осторожно подровняла расщеплённые измочаленные концы, бережно замотала культю бумажным скотчем. Ясень благодарно принимал заботу, едва заметно дрожал. Натальино сердце разрывалось от любви и жалости.

Сзади вдруг послышалось сопение. Ярость вспыхнула в Наталье мгновенно – будто в лужу бензина зажжённую спичку кинули. Едва не зарычав, она резко оглянулась. Обидчик её сына успел прийти в себя – стоял на четвереньках, покачиваясь и что-то неразборчиво бормоча. Не замечая Натальи, он, мотая разбитой головой, даже пытался ползти.

«И что, – подумала она, поднимаясь, – сейчас он окончательно очухается и просто вот так уйдёт? Сможет и дальше приходить сюда и ломать пальцы… ветки?! Ну уж нет!»

Решение созрело за долю секунды. Наталья подхватила обломок кирпича и, решительно шагнув к мужику, замахнулась. Бить по оставшейся от прошлого удара кровавой вмятине ей показалась неприятным, а потому она ударила по другой стороне черепа. Эффект получился тот же – мужик снова рухнул ничком в траву. С огромным трудом, едва не надорвавшись, она оттащила грузное тело к ближайшему фонарю и с горем пополам усадила его, спиной оперев о фонарный столб.

– Сыночку пальчики… – несвязно бормотала Наталья, остатками скотча и изолентой приматывая жертву к фонарю. – Своими у меня за это ответишь…

Она обмотала мужику лицо, залепив рот и глаза. Через нос подышит, не умрёт. Короткие толстые руки завела за фонарь и накрепко примотала одно запястье к другому.

Теперь – самое главное.

Прекрасно понимая, что собирается сделать, она поднесла секатор вплотную к большому пальцу с неровно обстриженным квадратным ногтем и обхватила основание широкими, с ржавой окаёмкой лезвиями. И сжала. Щёлк! Мужик дёрнулся так, словно его ударило током, замычал с такой животной тоской, что у Натальи судорогой свело живот. Он бился так сильно, что на мгновение ей показалось – вырвется. Но разве одолеешь столько слоёв скотча с изолентой?

– Не трепыхайся, – сухо велела она незнакомцу, захватывая лезвиями указательный палец. – Чего ж ты трепещешь как карась на крючке?

Щёлк!

Щёлк! Щёлк! Щёлк! Наталья не всегда попадала с первого раза. Скользкий от крови секатор соскальзывал и иногда лезвия щёлкали вхолостую. Мужика колотило, будто он сидел на электрическом стуле. От его надрывного мычания у Натальи заложило уши.

Поняв, что всё, пальцев больше не осталось, она отступила на пару шагов и замерла, словно художник, любующийся выстраданной картиной. Правда, красивого тут было мало – перепачканный тёмной кровью фонарь, да усыпанная обрубками пальцев грязная измятая трава. А безжизненно обвисшая туша незнакомца вызывала лишь смешанное с презрением отвращение. И всё же Наталья была довольна.

– Отлично, – она одобрительно покивала самой себе. – Ты ими всё равно не по делу пользовался.

Окровавленный секатор отправился в пакет, туда же полетело оставшееся от скотча картонное кольцо. Наталья внимательно осмотрела землю под ногами, траву вокруг – вроде ничего не забыла. Подошла к ясеню, снова присела на корточки, обхватила стволик сгибом локтя, склонила голову, коснувшись покалеченной ветки. Прошептала тихо – лишь для них двоих:

– Он больше не обидит тебя, сыночек, спи спокойно, радость моя…

Уходила она с лёгким сердцем. Где-то позади неё, сквозь рассветную зыбкость бежала прочь перепуганная насмерть бабка Рёва. Ощущение правильности содеянного давало Наталье силу, заставляло держать спину необычайно прямо. Если бы кто встретился ей на пути, Наталья бы с гордостью сказала ему – да, это я сделала.

Напряжение от происшедшего навалилось на неё, когда она уже была в подъезде. До двери буквально пять шагов оставалось. Но эти пять шагов показались ей самими долгими в её жизни. Приятная, будто хмельная расслабленность и лёгкая эйфория от собственного безрассудства вдруг испарились так резко, что ноги подкосились будто серпом подсечённые. Охнув, Наталья мешком свалилась на холодный пол, больно ударилась локтем, ушибла колено, едва успев подставить под голову руки. И её начало трясти мелкой противной дрожью. С каждой секундой осознание того, что она натворила, наваливалось всё сильнее. В голове сполохами майских зарниц мелькали яростные беспощадные мысли. Она искалечила человека! Или даже убила! Её поймают! Её посадят! Андрей об этом узнает! Все об этом узнают! Она что – сошла с ума?!

Внизу кто-то скрёбся – это вернувшаяся бабка ползла по ступеням, стуча по ним давно нестриженными ногтями.

Наталья с трудом привстала на руках, огляделась сквозь застилающую глаза муть. Обшарпанные подъездные стены угрожающе сдвинулись вокруг неё. Она отчётливо разглядела под верхним голубым слоем нижний – жёлтый. Вот такие стены будут в том заведении, куда её упекут.

Ясное дело, наказание неминуемо, но это не значит, что соседям нужно видеть её валяющейся на полу, такой жалкой, беспомощной. И Наталья медленно поползла вперёд.

Дверь ей удалось открыть не с первого раза. Ввалившись в квартиру, она упала на пол.

Очнулась от ощущения тепла на лице – по полу туда-сюда сновали солнечные зайчики. Наталья приподнялась и села – время давно перевалило за полдень. Осмотрела себя – руки, ноги, одежда, всё было заляпано засохшей кровью. Рядом лежал скомканный пакет – надо же, не потеряла по дороге, дотащила. Она устало опустила руки на колени и долго смотрела на них. Грязные от чужой крови, скрючившиеся, они вызывали в ней отторжение. Будто и не её вовсе. Этими руками она покалечила, а возможно и убила человека. Из-за простой галлюцинации, из-за дерева. Внутри медленно затягивалось серой пеленой отчаяния всё, что в ней было человеческого, цветущего, щебечущего. Ничего не оставалось, лишь бесконечные серые пустоши. Наталья сама не заметила, как по лицу покатились слёзы. Они текли и текли. День сменился ночью, наступило новое утро. Наверное, её уже ищут.

Она сидела так до тех пор, пока нестерпимо не захотелось в туалет. Чтобы подняться и разогнуться, ей понадобилось несколько минут. Закаменевшее тело отказывалось слушаться и до туалета она не успела. После, добравшись-таки до ванной, осмелившись взглянуть в зеркало, Наталья не узнала себя – не лицо, а оплывший свечной воск: под набрякшими веками виднелись узкие прорези глаз, вспухшая верхняя губа почти касалась носа, острая линия скул бесследно исчезла под бесформенными отёками.

Скрипнув, приоткрылась дверь шкафа-купе, где висели по полгода ненужные зимние пальто и куртки.

– Я всё-таки добралась до тебя… – прошептали из темноты.

– Мне всё равно, – сказала Наталья не своим голосом. Голос был старческий, дребезжащий. Держась за стены, она добралась до спальни. Хотелось упасть на кровать и провалиться в беспамятство. Но было ещё одно дело. Непослушными пальцами Наталья взяла с журнального столика карандаш и листок с номерами работодателей. На чистой стороне в верхней части нацарапала несколько строк, ещё пару – на нижней части. Разорвала лист пополам: одна половинка Андрею, другая – Жене. Положила обе на столик, с облегчением выпустила карандаш и легла. Натянула на себя одеяло и закрыла глаза, утонув в спасительной благодати…

…Она так никогда и не узнала, что по счастливой для неё случайности ни одна видеокамера не была установлена на пути от её дома до ясеневой аллейки. Ни один прохожий не прошёл в то утро поблизости, ничей взгляд не пал на творящееся там безумие. Мужчина, которого она истязала, никому ничего не рассказал, потому что к моменту, когда дворник обнаружил тело, он был мёртв.

* * *

– Вам записка.

Следователь протянул Андрею бумажный листок, ощупал его лицо профессионально-внимательным взглядом и вновь скрылся в спальне.

Андрей взял бумажку и несколько минут просто держал её в закостеневших пальцах. Он сидел в зале, у окна. Вокруг суетились люди. Но суета эта была деловитой, размеренно-выверенной – брали образцы тканей, шуршали протоколами. Андрей чувствовал себя лишним и каким-то продрогшим. Это ощущение зябкости появилось у него сразу, как только он, подойдя к квартире, увидел подозрительные грязные пятна на двери, а войдя внутрь, уловил лёгкий гнилостно-сладкий запах.

Сколько она лежала тут, совершенно одна, зная, что никто не придёт на помощь? Он зажмурился, но стало только хуже – перед внутренним взором встала Наталья, такой, какой он увидел её, войдя в спальню: свернувшаяся в бесформенный комок, обмякшая, с синюшно-багровыми пятнами на ногах, с оплывшими чертами неузнаваемого лица, безвольно свисающей с кровати рукой. В память въелось, что на этой руке почему-то не хватало мизинца. Где, когда она получила эту травму? Да какая теперь разница, сказал он самому себе, набирая номер полиции.

Он перевёл взгляд на листок.

«Андрей, кремируй меня. Прах закопай на ясеневой аллее, в дальнем конце, под крайним деревом. На нём жёлтый шарфик. Если не поймёшь, спроси у старшего по подъезду – Жени. Если не захочешь закапывать прах сам, отдай ему, он закопает».

Андрей дважды перечитал написанное. Потом скомкал листок и щелчком загнал его в угол. Наталья всегда была странной, но это было уже слишком даже для неё. Закопай прах под деревом в шарфике. Что за чушь?!

Хотя, что ему стоит выполнить её просьбу? Кремация – это выполнимо. Хоть и необычно. Но закапывать куда-то там прах он, конечно, не станет. Поместит в колумбарий и всё. Или этому Жене отдаст, пусть он закапывает. В сердце ужалил совершенно неуместный червячок ревности. Кто такой вообще этот Женя? С чего это он станет выполнять бредовые Наташкины указания? Нет уж, не станет он отдавать Наташкин прах какому-то сраному Жене, сам закопает где надо.

Его взгляд невольно переместился на дверь спальни. Кажется, там заканчивали. Андрей резко отвернулся и уткнулся затуманившимся взглядом в давно немытое окно.

– Эх ты, царевна-лягушка…

* * *

Деревце выглядело совершенно обычно – ствол да пара веток. Одна покороче другой. Андрей присмотрелся – обе ветки явно ломали, а потом кто-то аккуратно подрезал обломки.

– Ладно… – он воровато оглянулся, будто собирался сделать что-то плохое. Достал из пакета урну с прахом, вытащил завёрнутые в тряпку грабельки. Присев на корточки и сняв с урны крышку, принялся аккуратно рассыпать прах вокруг деревца. Высыпав, перемешал его с землёй. Сначала сделал как попало – так, провёл пару раз грабельками – но вдруг понял, что надо постараться. Он отложил грабельки, запустил пальцы в землю и принялся тщательно перемешивать её с прахом. Земля была рыхлой, податливой, пальцы легко тонули в ней. Вскоре Андрей даже начал получать удовольствие от процесса. От повторяющихся движений, ощущения мягкой тёплой земли между пальцами сознание расслабилось, будто во время медитации…

– С вами всё хорошо?

Прозвучавший над головой незнакомый голос выдернул его из тёплого потока, в котором он уносился куда-то, где должно было быть так хорошо… Андрей открыл глаза и понял, что стоит на коленях, запустив обе руки в землю. На него с интересом смотрел паренёк лет пятнадцати.

– М-м… – Андрей растерянно заморгал, поспешно отряхнул руки и вытер их о штаны. – Всё нормально.

– А вы не дядя Андрей? С тридцатого дома?

Андрей испытующе взглянул на паренька.

– Я жил там. Раньше. А ты не Саня с первого этажа?

– Да-а… – Парнишка расплылся в улыбке. – Мы с вами лет десять в одном подъезде жили. Теперь вы будете за этим деревом ухаживать?

– Я? А до этого кто?

– Так тётя Наташа его посадила. И ухаживала она. Я её сто раз тут видел.

– Понятно… – Андрей потёр одну ладонь о другую. – Ну да, я буду ухаживать.

Он шёл к машине, а самому казалось будто в спину ему кто-то смотрит. Не выдержав, он оглянулся. Никого. Только ровный ряд молодых деревьев. С такого расстояния он даже не мог разглядеть своё деревце. Наташкино, тут же поправился он, Наташкино, не моё.

* * *

Конечно, он быстро забыл о своих словах. Да и какая нужда ехать чёрти куда не пойми зачем. А потом, когда обещание и вовсе выветрилось из его памяти, Андрею приснился сон.

Он брёл куда-то в густом липком тумане. Неясная тревога теснила грудь, болезненно сжималось сердце.

– Папочка, нам с мамой хотят сделать больно… – рыдал туман.

– Кто хочет? – кричал он в ответ.

– Плохие люди! Они жгут огонь прямо возле нас! Помоги, папочка!

– Я помогу! Сейчас! – Он бросился бежать, но почти сразу же угодил в какую-то яму и кубарем полетел сквозь мглу.

От испуга он и проснулся. Уставился в потолок, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Сновидение не отпускало. Он сел на кровати, посидел немного, приходя в себя. Надо было действовать. Андрей вышел из спальни и, натягивая на ходу штаны и майку, прошёл в коридор, где в узком простенке между туалетом и детской обустроил крохотную мастерскую. Долго не думал – все инструменты знал наизусть. Взял недавно купленный к ремонту молоток для гипсокартона, взвесил в руке, попробовал боёк, провёл пальцем по лезвию топорика на обратной стороне – годится.

Когда уже обувался, из детской выглянула услышавшая его возню жена.

– Ты куда?

– Прогуляюсь, – неопределённо ответил он. Её глаза округлились.

– Куда ты прогуляешься?! Время – двенадцать ночи!

Андрей вскинул на неё тяжёлый взгляд.

– Иди в спальню, – поигрывая молотком, отчеканил он. Жена попятилась.

Спускаясь по лестнице, он точно знал, куда нужно ехать. По полупустым дорогам добрался за десять минут. Припарковавшись, взглянул сквозь стекло на ясеневую аллею и всё понял. Компания из пяти человек расположилась на лавочке неподалёку. Отдыхать собрались с размахом – на лавке громоздились упаковки с пивом. Возле деревьев уже горел костерок. Рядом стояла большая кастрюля, из которой худосочный бородатый парень доставал куски мяса, нанизывая их на шампуры.

«Папа!» – тревожно прозвенело в голове.

Андрей схватил молоток и вывалился из машины. Крикнул издалека:

– Эй, костёр потушили!

На него оглянулись. Кто-то засмеялся. Здоровенный квадратный детина поднялся с лавки и шагнул навстречу.

– Ты бы отвалил, слышь…

– Счас отвалю … – Андрей чуть пригнулся и хватанул молотком по выглядывающему из-под коротких шортов колену. Детина неожиданно тонко вскрикнул и завалился набок, словно подрубленное дерево. Андрей перепрыгнул через него, не дав схватить себя протянувшей вослед руке. Растопыренная пятерня цапнула воздух и бугай разочарованно взвыл.

Ещё двое с матюками взвились на ноги. Андрей прыгнул вперёд, замахнулся молотком и противники прыснули в стороны. Он от души пнул кастрюлю, рассыпав розоватые куски мяса. Меж лопаток ему врезалась брошенная кем-то полная бутылка пива, выбив из груди сдавленный всхлип. За спиной кричали, матерились. А в голове звенело:

«Папа, они сделали мне больно. Они снова придут. Я боюсь!»

– Не бойся, сынок, – Андрей развернулся лицом к неприятелю. – Больше не придут.

Он повернулся вовремя – трое, вооружившись бутылками и шампурами, уже пёрли на него. Лишь четвёртый – тот самый худосочный парень, боязливо переминался с ноги на ногу на безопасном расстоянии.

Андрей хищно ухмыльнулся.

– Я буду считать до трёх, – честно предупредил он, прежде чем ринуться в драку. – Р-раз!

Ему и впрямь хватило трёх ударов, чтобы успокоить всех. А тех, что понадобились на добивание, он не считал.

* * *

Происшествие на ясеневой аллее к приезду полиции собрало толпу зевак. Держались, правда, на порядочном расстоянии. Андрей сидел на полянке, обильно залитой кровью и луковым маринадом и умильно смотрел на молодой метровый ясень. Неподалёку бродячий пёс жадно, давясь, заглатывал разбросанное по траве мясо.

–…не, ты пойми правильно, сыночек, – говорил Андрей ясеню, – я тебя не бросал, я ж не знал ничего про тебя. А теперь знаю. Я теперь часто буду к тебе приходить.

Он щелчком сбросил с кроссовка прилипшее луковое колечко.

– Я заботиться о тебе буду.

На периферии зрения возникли какие-то суетящиеся фигуры.

– Руки за голову! – долетело издалека.

Андрей дёрнул головой, будто отмахиваясь от приставучей мухи.

– Буду смотреть как ты растёшь…

– Лицом в пол! – рявкнуло над ухом. Андрей рванулся в сторону, уходя в кувырок. Молоток будто бы сам прыгнул в руку. Он пружинисто выпрямился, оскалившись навстречу врагам. Рука с молотком взлетела вверх. Пуля ужалила его в грудь, заставив харкнуть кровью. Андрей повалился лицом в забрызганную багровыми каплями траву и замер, вывернув шею под немыслимым для живого человека углом…

…Светловолосый улыбчивый мальчуган в зелёном костюмчике махал ему рукой. Андрей с трудом улыбнулся в ответ, вложив в это нехитрое движение все оставшиеся силы умирающего тела. Мальчик подбежал к нему с неуклюжей очаровательностью двухлетнего малыша и, опустившись рядом, коснулся мягкой прохладной ладошкой испачканного травой и кровью лица. Запахло молодой зеленью, где-то далеко в вышине зашумел приближающийся дождь. Пытаясь задержать это мгновение, Андрей напружинился, будто напряжением мышц и впрямь можно было удержать ускользающую в небытие жизнь. Тело его вытянулось, конвульсивно дёрнулись ноги. А в ушах уже вовсю шумел летний дождь, унося его куда-то очень далеко.

– Сыночек…

* * *

Ежегодный майский субботник удался на славу. Выложенная брусчаткой аллея в обрамлении ровных зелёных деревьев выглядела почти празднично. В солнечном свете сияли побеленные стволики, чернела перекопанная земля. Женя уходил последним, по пути собирая оставленные инструменты и редкий мусор.

– Дяденька… – послышалось ему. Он огляделся – никого. Лишь два ряда молодых ухоженных ясеней.

– Дяденька… – он едва не подпрыгнул. Но вокруг никого не было. Лишь трепетал сочной листвой ближайший ясень. Тот самый, с жёлтым шарфиком. Шарфика, правда, уже не было. После устроенной безумцем бойни он, забрызганный кровью и мозгами, выглядел слишком ужасно. Кто-то снял его и выкинул. Но Женя помнил, где он висел. Вот здесь – он протянул руку и коснулся стволика. Ветви качнулись навстречу и обхватили его запястье. Невольно Женя присел рядом. Он помнил, что именно это деревце сажала та несчастная женщина из его подъезда. Наталья... Она ещё так трепетно за ним ухаживала…

Листва колыхалась перед его лицом, сливаясь в сплошной зелёный полог. Наверное, теперь он должен ухаживать за деревцем?

– Ты чего-то хочешь? – Заворожённо глядя в трепещущую перед лицом зелёную тьму, прошептал он.

– Хочу, – прошелестело в ответ. – Вы защитите меня, если кто-то захочет сделать мне больно?