Сыны нации

Сыны нации

Шум вертолетного двигателя заглушал привычные звуки вьетнамских джунглей. Вечно зеленые пальмы, манговые, банановые и прочие еще не успевшие превратиться в горящие останки деревья дрожали при виде грозной "звёздно-полосатой" птицы. Вот уже пол года Джеймс находился здесь, на войне. Да, дядюшка Сэм сделал все что было в его силах, и теперь тысячи бравых американских парней утюжили землю далекой и никому не нужной страны. Джеймс помнил заветы Макнамары, успешно освоил курс молодого бойца, пройденный в сжатые сроки в корпусе легендарной морской пехоты, поддерживал решение президента своей великой страны, но... Душу Джеймса не покидало сомнение. Сомнение в верности выбранного способа ведения войны. Офицеры часто упрекали его в рассеянности и излишней гуманности по отношению к "этим чинкам". И что уж скрывать, Джеймс считался откровенно паршивым солдатом. Да, он беспрекословно выполнял команды, блестяще знал устав и виртуозно обращался с оружием, но вот что-то мешало ему стать образцовым воином. Джеймс был умнее и прозорливее остальных, но это совершенно не могло помочь во время реальных боевых действий. Возможно, именно это отличие и превращало его из "оружия войны" в посредственного юнца-призывника. Сержант-инструктор частенько ставил Джеймсу в пример иных, менее смышлёный и подкованных бойцов его учебки и говорил:

— Салага, ты скоро отправишься во Вьетнам, а там нужны настоящие посланники смерти, готовые убить врага раньше, чем тот успеет выхватить оружие! Ты слишком много думаешь, парень! Просто выполняй приказы и следуй инстинкту убийцы!

Но Джеймс не мог. Учебка научила его быть холодным и расчетливым воином, но не смогла сделать главного — пробудить внутренний инстинкт убийцы, заставить его ощутить тот головокружительный азарт, появляющийся в момент слияния безнаказанности, приказа и зоны свободного огня. Джеймс даже хотел податься в военкоры, но осознание того, что блокнот и ручка могут убить намного больше людей, чем обычная винтовка, заставило бросить эту идею.

А вот его сослуживец, сидевший сейчас плечом к плечу с Джеймсом, радостно принял правила военной игры. Еще в учебке Кевин отличался необузданным стремлением отправиться в горячую точку. Этот, совершенно не бравый с виду рядовой, хранил в своей фигуре какую-то пугающую Джеймса загадку. Тощий, смугловатый очкарик, больше похожий на забитого студента, пылал невообразимым хищническим настроем. Он часто просил сержант-инструктора досрочно послать его во Вьетнам, где он, с его же слов: "показал бы всем этим косоглазым, как воюют настоящие морские пехотинцы!". Кевин часто возмущался на стрельбах, что сержант приказывал им стрелять в неподвижные цели.

— Неужели эти ничтожества будут просто стоять и смотреть, пока наша доблестная армия крошит их в труху? Дайте нам уже пострелять в живых Вьетнамцем! Я хочу увидеть, как они будут разбегаться в панике, боясь лишиться своих никчемных жизней!

Такие вот слова нередко слышал Джеймс из уст этого, с виду интеллигентного парнишки. В подобные моменты его глаза, спрятанные за толстыми линзами запотевших очков, сверкали каким-то странным, необъяснимым и пугающим отблеском. Из невзначай подслушанного разговора офицеров, Джеймс понял, что этот странный блеск в глазах его сослуживца — верный признак настоящего героя морской пехоты США. Не стоит и говорить, что учебку Кевин закончил с отличием, и даже получил звание капрала за "похвальное стремление и доблестную службу". После учебки, на целых полгода судьба развела Джеймса и Кевина, но вот сейчас, они вместе с оператором вертолета, направлялись в распоряжение к своему новому командиру. Передислокация проходила в штатном порядке. Джеймса даже радовало, что гул вертолёта не позволял им как-либо общаться. Общество Кевина тяготила нашего героя. Он хоть и не считал своего нового боевого товарища маньяком, но все же чувствовал к нему непреодолимую неприязнь. Однажды, еще в учебке, Джеймс спросил Кевина, почему он так ненавидит вьетнамцев. Его ответ до глубины души поразил Джеймса:

— Я обожаю этот славный народ! Ну, сам посуди, ведь когда мы вернёмся домой, в кого мы сможем стрелять?

В новом подразделении Джеймса встретил криво улыбающийся сержант. Их знакомство было максимально скомканным и невнятным. Сержант представился новым бойцам как "всадник апокалипсиса" и рассказал совершенно простые правила:

— Салаги, тут зона свободного огня! Каждый, кто бежит — вьетконговец, каждый кто стоит — дисциплинированный вьетконговец, каждый кто прячется — глупый вьетконговец! Мочите всех, бог разберется.

— А что насчет мирных жителей?

Задумчиво подал голос Джеймс, с содроганием замечая, как вновь загорелись глаза у Кевина.

— Парень, тебе что, не говорили в учебке?

Искренне удивился сержант апокалипсиса.

— Нет здесь мирных жителей, здесь есть только противник, бесчеловечный и безжалостный противник!

— И даже женщины и дети?

Пораженно произнес Джеймс.

— В особенности! Ты бы знал, сколько моих парней погибло из-за детей-партизан!

— На как можно убивать женщин и детей?..

—Легко!

Вдруг изрёк все веселеющий Кевин.

— На них меньше свинца уходит!

— А мне, черт побери, нравится этот вояка!

Похлопывая по плечу Кевина прохрипел, давящийся смехом сержант.

— Молодец, капрал! Теперь главным у этих двоих будешь.

Мотнул головой сержант в сторону Джеймса и молчаливого чернокожего пилота.

— Еще третьего тебе в распоряжение отправлю, и будете прикрывать наших парней с воздуха.

В бегающих глазах сержанта Джеймс успел различить недобрый огонек. Неужели он и вправду является признаком героизма? Джеймс думал, что учебка должна как раз прививать нормы благородной войны, осуждать за излишнюю жестокость и объяснять, что за убийство мирных жителей, пытки пленных, безжалостную стрельбу без разбора, грабежи и мародёрство, государство может, и будет преследовать каждого, кто совершил какое-либо из подобных преступлений, но... Но герои-фронтовики утверждали обратное, да и учебка совершенно не пыталась привить солдатам хотя бы маломальские моральные сдержки.

Следующее утро началось со знакомства с еще одним бойцом, перешедшим под командование капрала Кевина. Оказалось, последний уже несколько месяцев командовал железной птицей и даже был награжден за самоотверженное прикрытие с неба. Джеймс и подумать не мог, что этот фанатичный очкарик сможет добиться таких высот за столь короткое время. Но Кевин как раз, в отличие от самого Джеймса, чувствовал себя на этой войне в разы лучше, чем в обычной жизни. Точнее, для него война и была обычной жизнью, а жизни за пределами горячих точек для Кевина попросту не существовало. Или, все же, она была, но он считал ее совершенно никчёмным и скучным прозябанием. Новый боец оказался здоровым детиной, который в одиночку мог бы справиться с внушительным пулеметом м60. Отличительными чертами этого светловолосого великана были татуировки, выглядывающие из-под закатанных рукавов. Его рыхлое, покрытое нездоровой табачной желтизной лицо, хриплый прокуренный голос, странные повадки и нетипичный говор — все указывало на его пребывание в не столь отдалённых местах. Позже это подтвердил и сам боец, представившийся добродушным английским именем Чарли. Он был приговорен к 35 годам заключения за ограбление коттеджа и убийства трех человек, в числе которых оказалась и 13-летняя девочка. После двух лет отбывания срока, изъявил желание отправиться на войну и получил условное помилование. За свою недолгую службу Чарли отличился чрезмерной жестокость и героизмом, за что его прозвали "палачом демократии". Чарли был награждён за добычу и допрос языка, раскрывшего местоположение вьетконговского склада. Допрашивать, а точнее пытать, Чарли любил самолично. Через разные изощренные методы его "самого гуманного суда" прошли десятки военнопленных. Чарли обожал рассказывать об этом в мельчайших подробностях, смаковать каждую мелочь и придумывать новые, еще более изощренные пытки. При первой встрече с Джеймсом, он сильно сжал его руку, пристально поглядел в глаза испуганного рядового своим пронзительным сверкающим взглядом и произнёс:

— Сержант сказал, что ты задаешь много вопросов, что через чур печешься о никчемных жизнях противника. Так знай, я больше всего в жизни ненавижу копов и таких вот как ты. Знавал я одного такого, ничтожную вошь. Не успел додрочить до дембеля. Настолько опустился, что прям перед психологом дрочить начал, гнида. Тоже, как ты думал много и воевать не хотел. Комиссовать его собирались, но я помог этому ничтожеству уйти героем. Десантировался он с вертолета прямо на позиции коммунистических ублюдков. Хотя все почести в этом случае должны были прийтись его помощнику, но я не жадный. Я надеюсь, ты понял меня, боец?

Джеймс испуганно закивал головой. Он совершенно не хотел, чтобы ему помогли геройски выпрыгнуть из вертолёта, но то, с каким цинизмом произносил эту фразу Чарли, совершенно разбило Джеймса. А вот Кевин, напротив, отлично поладил с этим колоритным бугаем. Один безмолвный пилот, сразу получивший от добродушного Чарли прозвище "Нигер", не пытался ни с кем сблизиться. Его отрешенный взгляд и четкие движения за штурвалом источали какую-то безразличную обреченность. Джеймсу казалось, что этот молчаливый темнокожий, имени которого Джеймс не знал, пытался и вовсе не думать, что он находился на войне. Если же сам Джеймс изо всех сил старался сохранить в себе человеческую душу, не превратиться в кровожадного варвара, то пилот попросту запретил себе замечать весь творящийся вокруг ужас. Его взгляд не выражал ничего, кроме неосознанной отрешённости и желания скрыться в своем маленьком мирке. И это пугало Джеймса даже больше, чем сверкающие злобой глаза здорового зэка.

Первый боевой вылет под командованием Кевина прошел успешно, за исключением одного небольшого момента. Задача была простой. Рейд на небольшое вьетконговское укрепление, находящееся в чаще джунглей. Партизанский лагерь и склад с боеприпасами был обнаружен разведкой ранним утром, а уже днем вертолет Кевина, оснащенный полной зажигательной лентой к 40-ка миллиметровой автопушеке, с характерным гулом взлетал в небо. Кевин сидел в кресле стрелка, пилотировал машину все тот же безмолвный чернокожий солдат, а Джеймс и Чарли выполняли роли пулеметчиков. Поиск и стремительный заход на цель были выполнены на высшем уровне. Большая часть защитников укрепления была убита. Джеймс даже оказался первым, кто убил вьетконговца. Тот пытался сбить вертолет из 12-ти миллиметрового пулемета, но получил точную очередь свистящего свинца. Кроме того, пули повредили и сам пулемет, лишив его возможности вести зенитный огонь. Кевин поливал блиндажи и землянки мощной пушкой, крошащей в труху хлипкие деревянные постройки, вспыхивающие от зажигательных зарядов. Пулемётчик Чарли с диким ревом длинными очередями заливал укрывшегося противника. Джеймс коротко и точно срезал пытающихся отстреливаться из винтовок вьетконговцев. Пилот мастерски висел над головами обороняющихся, маневрируя и меняя угол атаки. Вскоре, пламя охватило и предполагаемый склад с боеприпасами. Не успел вертолет скрыться за растущими на холме верхушками пальм, как прогрохотал оглушительный взрыв, подтверждающий предположение разведки о возможном складе

.

— А ловко мы их!

Пытаясь перекричать рокот взрыва и гул вертолета, орал приплясывающий Чарли. Джеймс вытирал со лба пот и выкидывал стреляные гильзы.

Конфликт произошёл на обратном пути, когда вертолет пролетал над небольшой вьетнамской деревушкой. Джеймс понял все по злобной улыбке Чарли. Не раздумывая ни секунды, зэк схватил пулемет и начал губительными очередями поливать разбегающихся вьетнамских крестьян. Через пару секунд к оглушительному стрекоту прибавился гулкий рокот 40-ка миллиметровой автоматической пушки. Зажигательные патроны пробивали хлипкие крыши деревянных построек, превращая их в пылающие спички. Группа детей, застигнутая врасплох коварной атакой с воздуха, была безжалостно располосована очередью крупнокалиберного пулемета. Живые ни в чем не повинные ребятишки вмиг превратились в сухие строки отчета о сопутствующих потерях. Кевин записывал каждого убитого его отрядом вьетнамца. Он хвастался, что за этот клочок бумаги принесет ему очередную награду. Вертолет медленно удалялся от пылающей деревеньки с порубленными в труху мирными жителями. Джеймс, позабыв про страх перед жестоким зеком, схватил его за плечи и начал трясти, срывая голос. Он орал что-то неразборчивое про мирных жителей, про бессмысленные убийства, про излишнюю жестокость и про то, что они воюют здесь за свободу этого народа, мирных людей которого только что прямо на его глазах зверски убили. Мощная затрещина отбросила Джеймса в другую часть вертолета. Он прикусил язык и сильно ударился затылком. Сознание помутилось, во рту металлическим водопадом начала растекаться кровь, перед глазами побежал калейдоскоп разноцветных пятен, а в ушах зазвенел многоголосый хор тяжелых маятников.

— Слей говно из башки! Мы не воюем здесь за свободу! Это просто бойня!

Орал нависший над Джеймсом Чарли.

— Позавчера эти твари взорвали наш полевой госпиталь! Там среди раненых офицеров был мой лучший друг! А две недели назад моему сослуживцу оторвала ноги поделка этих дьяволов! И ты, щенок, после этого смеешь мне указывать на мою негуманность? Это война, и тут нет места нравственности!

Половину слов Джеймс разобрать не мог, его разум затуманивался, пульсирующая боль затмевала способность воспринимать слова. В последние секунды сознания, Джеймс сумел лишь различить разъярённое лицо Чарли в играющих солнечных бликах. Но это уже не было обычное лицо. На него из-под мятой каски взирал пустыми глазницами настоящий череп. Настоящий "палач демократии".

Дальнейшая служба Джеймса была такой же тяжёлой. Через пару боевых вылетов он получил звание капрала. Его точный выстрел из пулемета подорвал топливный склад и превратил в пепел небольшую деревушку. Ему даже медаль дали. Медаль... Он выбросил ее в грязь при первой же возможности. Герой... Сын нации... Он совершенно не собирался уничтожать эту деревню с мирными жителями. Случайная пуля, предназначенная одному из южно вьетнамских негодяев, который отнимал у мирных жителей последний рис, пробила хлипкую крышу землянки... Этот взрыв топлива, эти вопли агонизирующих людей... Все это несмываемыми рунами отпечаталось в душе Джеймса. Вот уже несколько месяцев он находился здесь, на новом месте дислокации, и каждый день слышал одно и то же. Ни один из его знакомых солдат или офицеров совершенно не считал вьетнамцев за людей. Зато себя они чувствовали настоящими героями, приносящими в страну этих диких уродцев блага цивилизации. Один лишь раз Джеймсу удалось увидеть настоящего Человека. После очередной атаки агентом "Орандж" на рисовые поля и банановые плантации, солдаты приконвоировали в подразделение более полусотни раненых и отравленных вьетнамцев. Среди них большинство было мирными жителями. Тогда Джеймс проходил лечение в полевом госпитале. Его легко ранило в плечо, и вскоре он уже должен был вернуться в строй. Построенные на плацу вьетнамцы готовились принять свою участь. Перед строем в парадной форме расхаживал офицер, посмеиваясь и отдавая разные приказы. Он был словно срисован с антифашистских гравюр. Эдакий откормленный начальник концлагеря. Пленных разделили на две группы. Женщин хотели было увести для нужд офицеров, а остальных попросту убить, как вдруг произошло нечто невообразимое. Прибыл новенький боевой вертолет и приземлился прямо перед ошарашенный толпой офицеров. Из него вышел старый усатый полковник — начальник полевого госпиталя. Услышав доклад старшего офицера, он побагровел. Потом быстро отдал несколько жестких приказов, и офицеры, взяв под козырек, дрожащей походкой помчались выполнять его указания. Так на соседней койке с Джеймсом оказался вьетнамский солдат. Да, усатый полковник распорядился расположить и вылечить пленных. Вместе с Джеймсом выписались несколько вьетнамских крестьян, которых, по распоряжению все того же полковника, беспрепятственно отпустили. Душа Джеймса ликовала. Оказалось, что на войне присутствует не только инстинкт кровожадного убийцы, но и есть место нормам морали.

Еще, во время прохождения лечения, Джеймс много наблюдал за лежащим на соседней койке вьетнамцем. И его наблюдения были совершенно противоположны тому, что он слышал от всех сослуживцев. Вьетнамец оказался ни косоглазой макакой, ни ничтожным недочеловеком, а обычным парнем, похожим на одного знакомого Джеймса, живущего и работающего в фермерской глуши. Все слова о том, что великая Америка несет мир и свободу в страну недоразвитых аборигенов, оказались фальшивкой. Внутреннее несогласие Джеймса со всем происходящим нарастало с каждым днём. Последней каплей стало пришедшее из дома письмо. Его брат писал о том, как он гордится героизмом Джеймса и желает ему безжалостно убивать врага. Из все того же письма Джеймс узнал, что на его родине стараются забыть об идущей на другом конце света войне. Многие люди избегают этой больной темы, стараются лишний раз даже не упоминать войну в разговорах. Такая бесконечная безразличность поразила душу Джеймса. Лозунги освобождения Вьетнама от насилия коммунистического режима исчезли с плакатов американских улиц. Про сынов своей нации все пытались забыть, отрешиться от происходящего военного хаоса. Возможно, люди понимали бессмысленность кровопролитие, но не хотели признавать неверный вектор ведения этой войны. Народ устал от творящегося в мире безумия, и ждал возвращения американских парней домой, к своим семьям. Но навязанная беспомощность мешала попыткам повлиять на решение этого вопроса. Неужели даже сейчас, после долгих месяцев войны невозможно было решить все иным, менее жутким способом. Джеймс понимал, что с обеих сторон гибнут невинные люди, и только жестокие убийцы и психопаты, попавшие в эти условия, рады всему происходящему. Они безнаказанно могут творить то, за что в мирной жизни получили бы несколько пожизненных приговоров. И это было не только с их стороны. Джеймс сам видел кадры жестоких пыток и казней американских военнопленных, попавших в лапы отбитым вьетконговским садистам. Джеймс самолично видел, какие жестокие ловушки повсеместно использовали партизаны. Знал, как все те же партизаны по ночам травили колодцы в местах дислокации американских солдат, а потом, когда большая их часть теряла боеспособность, нападали и заживо сжигали беспомощных больных вместе со всем поселением. Ужасы этой войны и изощренных военных преступлений, совершаемых с обеих сторон фронта, пошатнули психику Джеймса. Он не понимал, почему их государство, ведущее эту войну со стороны цивилизованного мира, не осуждает и не наказывает за военные преступления собственных солдат. Подобное безразличие со стороны начальства развязывало руки жестоким психопатам и садистам, позволяло бывшим уголовникам использовать свои жуткие таланты на полную. А главное, многие из подобных преступлений называли героизмом и доблестью настоящих сынов нации. Сынов нации, не считающих собственного противника за людей. Тяжелые мысли все чаще и чаще преследовали Джеймса. Он перестал спать по ночам. Этот взгляд, полный бесчеловечной ненависти, каждый день пронизывал душу Джеймса своим недвижным ужасом. И все это, рано или поздно, должно было вылиться в страшную трагедию.

Произошла она во время полета на очередное задание. Джеймс увидел посреди подконтрольного поселения, как несколько американских солдат бежали в сторону подвала, где минутой ранее спрятались женщины с маленькими детьми. Сияющий радостью Чарли заорал, что их там сейчас закидают гранатами, а захихикавший Кевин приказал снизиться и посмотреть. Это и был финал. Побледневший и дрожащий Джеймс больше не смог терпеть.

Секунда — выхваченный и сжатый в руке кольт. Секунда — выстрел в голову Чарли. Секунда — пистолет прижат к затылку Кевина. Секунда — выстрел. Чернокожий пилот даже не шевельнулся. Он, как и всегда был в своем мире, в мире отрицания реальности. Секунда — кольт вылетел в открытый кокпит вертолета. Секунда — и туда же с такой же лёгкостью вылетело окровавленное тело Кевина. Секунда — холодный приказ пилоту спускаться. Секунда — и Джеймс уже сидел на окровавленном месте стрелка. Секунда — безжалостные убийцы вот-вот приблизятся к подвалу. Секунда — перехват управления. Секунда — вертолет сменил крен и медленно спускался вниз по приказу Джеймса. Секунда — гранаты освободились от предохранителей. Секунда — грохочущая очередь 40-ка миллиметровой автоматической пушки. Секунда — и на месте преследователей беззащитных людей оказалась куча окровавленного крошева. Секунда — приказ сажать вертолет. Секунда — тело зэка вылетело в открытый люк. Секунда — и Джеймс тяжелым прыжком сократил расстояние до земли. Секунда — удачное приземление Джеймса. Секунда — жестовый приказ темнокожему пилоту. Секунда — вертолет начал набирать высоту. Секунда — тяжелая железная птица исчезла за верхушками пальм. Секунда — рокот двигателя унес звук вдаль. Секунда — и Джеймс ничком упал перед входом в подвал.

Очнулся Джеймс в окружении спасенных им женщин. Ребятишки прятались за спины своих матерей, боялись что он, Джеймс, сейчас вскачет и... Звуки автоматных очередей послышались сзади. Медленно повернув голову, Джеймс увидел бегущих к нему вьетконговцев.

— Все, это конец…

Пронеслось в его сознании. Испуганный взгляд спасенного им пятилетнего ребёнка — вот что последнее увидел Джеймс. Он уронил голову в пыль.

— Зато они не станут безжизненными строчками в кровожадных отчетах…

Последняя мысль теряющего сознания Джеймса.

Прошло несколько дней с того момента, как Джеймса выписали из партизанского госпиталя. Он, теряя сознания в окружении спасенных женщин, был уверен, что больше никогда не придет в себя. Но он очнулся. Очнулся в землянке. Теперь он, подобно тому вьетнамцу, лежал бок о бок с военными противника. Его лечил советский врач. Он, на ломаном английском говорил, что Джеймс — настоящий герой, сын своей нации. Врачу рассказали при каких обстоятельствах Джеймс спас шестьдесят три жизни. Во время лечения Джеймса посещали спасенные им люди. Он болезненно улыбался, но совершенно не мог ответить на их благодарность. Вьетнамские военные не убили его. Они унесли бесчувственное тело с собой, вглубь чащи. Тащили на носилках долгие 15 километров. Теперь он был среди них, среди своих спасителей. Но Джеймс больше не хотел воевать. Он хотел сбежать отсюда, дезертировать с поля боя. Он понимал, что может продолжать сражаться с бесчеловечными преступлениями тех или иных негодяев, но... Он уже не мог. Джеймс объяснил это доктору, и тот понимающе кивнул.

Теперь Джеймс в сопровождении трех вьетконговцев направлялся в сторону границы. Но проходя очередное поселение произошло то, чего Джеймс не мог ожидать. Нарастающий гул вертолета оповестил о приближении американцев. Вертолет вынырнул из-за крон пальм и начал поливать поселение свинцом. Но увидев американского бойца в сопровождении вооружённых вьетнамцев, он изменил тактику. Пролетевшая рядом пуля, вторая, третья. Попадание в каску. Джеймс потерял сознание. Ему повезло, пуля прошла по касательной. Но этого хватило. Очнулся Джеймс от того, что его тормошил один из сослуживцев. Рокот винтов создавал давящий на грудь поток воздуха, не дающий Джеймсу вздохнуть.

— Я так долго искал тебя в этом чертовом лесу! Они мне не верили! Не верили, что ты жив! Ну ничего, скоро ты окажешься среди нас! Скоро! Не бойся, Джеймс, мы тебя спасём.

Сильные руки подхватили Джеймса и занесли в темное жерло вертолета. Звёздно-полосатая птица начала медленно подниматься. Вертолет уносил Джеймса обратно, туда, откуда Джеймс так старался сбежать...

Послесловие:

Данное произведение является предысторией рассказа про Джеймса Томаса Дейвиса, под названием "Взгляд". Мое произведение поднимает проблему ужасных военных преступления, совершаемых на каждой войне. Я хотел обратить внимание читателя на то, что нельзя замалчивать такие преступления, не судить военных преступников только потому, что эти преступники одной с вами нации, одной с вами страны. Такие преступления присущи любой армии и во время любой войны. Но одно военное руководство строго пресекает эти девиации, а другое — может наоборот — поддерживать и считать героизмом. Выбор имени главного героя не случаен. Джеймс Томас Дейвис — первый погибший во Вьетнаме солдат. Это олицетворяет гибель морали и человечности, покинувшей поля сражений в первые дни вьетнамской войны. Имя одного из антагонистов — Чарли — тоже выбрано не случайно. Так американцы называли вьетнамских военных. Главный фашист рассказа, не считающий вьетнамцев за людей и убивающий их ради убийства — имеет имя, являющееся собирательным образом вьетконговца. Это еще раз подчеркивает и осуждает любой национализм, любое утверждение превосходства одной нации над другой, то тут, то там разжигаемый по разным причинам. Главным же антагонистом истории является безымянный пилот вертолёта. Он олицетворяет безразличие по отношению к происходящему ужасу, отрицание оного, и замыкание жизни в выдуманном маленьком мирке, попытки укрыться в собственной цельнометаллической оболочке. Этот герой не имеет имени, как и все те, лишившиеся личности люди, которые готовы были в упор не замечать военные преступления армии США во Вьетнаме. Рассказ вдохновляет великим антивоенным и антифашистским фильмом Стэнли Кубрика "Цельнометаллическая оболочка". Я позаимствовал оттуда множество замечательно передающих описываемую атмосферу цитат. Этот фильм осуждал военные преступления, совершаемые американцами во Вьетнаме, и был снят настолько гениально, что был пропущен цензурой в кинотеатры уже 1988 году. Эта картина позволяет задуматься о том, обязательно ли истинный фашист будет называться фашистом. Может быть его имя будет "несущий демократию" или "борец за освобождение Газа" (тот самый борец, написавший краской на одном из надгробий "смерть всем арабам").

Стоит отметить, что я против наклеивания ярлыков на отдельные государства и все их население, и никогда не призываю делать что-то подобное в своих произведениях. Я лишь хочу обратить внимание на проблему существования отдельных личностей и группировок, поддерживающих и разжигающих межнациональную вражду. Я хочу осудить лишь тех, кто целью своей жизни видит ненависть к тому или иному народу, стране, общности, религии уравнивая их представителей по обобщенным признакам. Это должно караться наравне с военными преступлениями, которые совершаются подобными озлобленными личностями и безжалостными больными садистами. Государство должно преследовать каждого своего солдата, нарушившего любой пункт Женевской конвенции, судить и наказывать каждого своего гражданина, кто по тем или иным причинам аккумулирует ненависть к другим национальностям. Личностей и организаций подобного толка нельзя не осуждать, и тем более нельзя поощрять, как бы они не были готовы сражаться за свою страну и совершать подвиги. Война – последнее место, где можно закрывать глаза на подобного рода преступления. Ведь она рано или поздно закончится, а все эти «сыны нации» вернутся в мирную жизнь, где им, со слов капрала Кевина «не в кого будет стрелять»!