Сырная Королева

Егерь Асмаловский зачастил к Овсееву. Не то чтобы он был большим любителем овец, но что-то тянуло его в этот странный дом на сваях. То ли спокойствие, которое там царило, то ли любопытство — как там поживает сто двадцать овец под полом, то ли просто хотелось отвлечься от лесных забот.

В этот раз Асмаловский приехал с гостинцем — копчёным сигом, которого сам поймал в озере. Фермер Овсеев встретил его как старого знакомого, провёл наверх, налил чаю. За тем временем окном моросил мелкий весенний дождь, овцы внизу мирно жевали сено, и от этого уюта хотелось сидеть и разговаривать бесконечно.

— А у меня новость, — сказал Овсеев, хитро прищурившись. — Ты, Николай Иваныч, не поверишь.

— Ну, рассказывай, — Асмаловский отхлебнул чай.

— Помнишь, я тебе говорил, что овцы у меня романовские? Порода старинная, русская. Их обычно на мясо держат да на шубы. Но некоторые и молоко дают. Только молоко у них обычное, как у всех овец — жирное, но специфическое на вкус, не каждый любит. А вот есть у меня одна… королева.

Овсеев сделал паузу, глаза сверкнули.

— Ты про королеву — это фигурально? — уточнил Асмаловский.

— Буквально. Я её Сырной Королевой зову. Она у меня четвёртый год, и молоко у неё — совсем не как у всех. Из него сыр получается такой, что сыровары из самой Москвы приезжают. За литр её молока больше пяти тысяч рублей дают. Как за закваску, понимаешь?

Асмаловский поперхнулся чаем.

— Пять тысяч? За литр овечьего молока? Ты шутишь?

— Совсем нет, — Овсеев даже обиделся. — Я тебе говорю: уникальное молоко. У неё какая-то особенная микрофлора, что ли. Или кормлю я её по-особому. Не знаю. Но факт: когда я это молоко отдельно сдаиваю и отдаю сыроварам, они из него делают сыр, который потом во Францию уходит. Французы, говорят, плачут от счастья.

— Погоди, — Асмаловский поставил кружку. — Из сотни овец только у одной такое молоко?

— Только у неё. Я проверял. У всех обычное, а у неё — как сливки, но с каким-то особенным вкусом. Я пробовал сам сыр, который из него делают — язык проглотишь. Нежный, сладковатый, с ореховым оттенком. И главное — каждый раз одинаковый. Как по нотам.

— И где она? Можно посмотреть?

Овсеев кивнул, и мужчины спустились вниз. Овечий зал, как его про себя называл Асмаловский, обдал привычным запахом сена и шерсти. Овцы подняли головы, но не забеспокоились — привыкли к хозяину и все кто с ним — тоже не пугают.

Овсеев провёл Асмаловского в дальний угол, где стояло отдельное стойло, отгороженное невысокой перегородкой. Так е обычно делают на окот — отделись самку с потомством. В этом загоне, на чистой соломе, и возлежала овца. Обычная с виду, романовская — белая, с чёрной головой и ногами, пушистая, с умными тёмными глазами. В принципе ничего особенного.

— Это она? — разочарованно спросил Асмаловский. Он ожидал… чего угодно, но не этого.

— Она. Зовут Милка. Я её поил цельным молоком, когда она ягнёнком была. Может, поэтому.

Милка посмотрела на людей с ленивым достоинством, отвернулась и продолжила жевать.

— И… сколько она даёт молока? — Асмаловский знал что романовские овцы небольшие, эта не исключение.

— Не много. Литр-два в день. Но это молоко — золотое. Я её отдельно кормлю: лучший клевер, отборный овёс, вода ключевая. И никаких добавок, всё натуральное. Она у меня как член семьи.

— Родня не ревнует? — Спросил Асмаловский.

— Ои первее эту овцу спросят, чем меня — рассмеялся Овсеев.

— Чтож в тебе такое особенное? — Асмаловский с умным видом рассматривал овцу.

— Учёные приезжали, анализы брали. Говорят, уникальное сочетание жирности, белков и микроэлементов. Что-то с генетикой связано. Но для меня это просто Милка. Моя королева.

Асмаловский подошёл ближе, протянул руку. Милка позволила себя погладить, даже прикрыла глаза от удовольствия.

— И что, правда французы?

— Правда. Через третьи руки, но доходит. Мне переплачивают, лишь бы я никому другому это молоко не продавал. У меня контракт с одной сыроварней под Суздалем. Приезжают раз в неделю, забирают надоенное. А на эти деньги я всю отару кормлю.

Асмаловский покачал головой:

— Вот это я понимаю — королева. Не каждая породистая корова столько доит.

— Корова — да, — согласился Овсеев. — А овца — тем более. Но корова и для продажи годится. А эта не для продажи. Она для души. И для сыра, конечно.

Мужчины поднялись обратно. Овсеев достал из холодильника небольшой кусочек сыра, завёрнутый в пергамент.

— Вот, попробуй. Это из её молока. Третьего дня сделали.

Асмаловский отломил кусочек, положил в рот. Сыр таял на языке, оставляя послевкусие сливок, орехов и ноты, неуловимого, но очень приятного кислого творога.

— Господи, — сказал Асмаловский. — Это же не сыр, это нектар. Я бы ни за что не поверил, что это от овцы. Вот же. Зато наши, русские.

— То-то же, — довольно улыбнулся Овсеев. — А ты говоришь — овцы. Не просто овцы, а сырные королевы. Вернее, одна королева и сто двадцать подданных.

— Интересно, другие овцы не обижаются?

— Чего им обижаться? Они своё дело знают: шерсть дают, мясо, и молоко, пусть и обычное. А Милка — особенная. У каждой семьи должна быть своя звезда.

Асмаловский доел сыр, облизнулся.

— Слушай, Петр Иваныч, а нельзя ли мне такой сыр иногда покупать? Для себя, не для продажи.

— Можно, — кивнул Овсеев. — Только… дорого встанет. Я тебе по себестоимости отдам, но всё равно недёшево.

— Дорого, да радостно, — усмехнулся егерь. — Договорились.

Мужчины ещё долго сидели, пили чай, разговаривали о жизни, о лесе, об овцах. Внизу же, в своём отдельном стойле, лежала Милка и пережёвывала жвачку, не подозревая, что она — королева, что её молоко ценят во Франции, а местный егерь готов платить за сыр бешеные деньги. Такая она — Сырная Королева.

Уезжая, Асмаловский думал: «Вот ведь как бывает. Сто двадцать овец, и только одна — с изюминкой. А могла бы затеряться, если бы хозяин не заметил. А он заметил, гляди же, выделил, теперь и сам при деньгах, и людям радость». И ещё подумал, что в этом, наверное, и есть настоящее хозяйство — не только держать скот, но видеть в каждом животном личность, понимать его особенности и уметь использовать.

— Сырная королева, — повторил Асмаловский вслух, выруливая на тракт. — Хорошее имя. Звучит гордо. Даже если ты овца.