Сырой герой и выгоревший злодей

— Я не выйду в эту сцену, — сказал Злодей, развалившись в моём кресле. — Устал.

Я поставила кружку с кофе на край стола, рядом с распечатанным планом главы.

— У тебя решающее сражение. Читатель ждёт развязки. Ты должен сражаться с Героем, исповедаться, быть страшно злым и умереть красиво.

— Пусть подождёт. У меня выгорание. С девятой главы как понеслось — бегай, режь, предавай, уничтожай...

— Ты злодей. У тебя не может быть выгорания, — раздражённо сказала я.

— Да ты не представляешь, как сложно быть злодеем! Постоянно держи осанку, думай наперёд на семь ходов, улыбайся угрожающе, следи, чтобы плащ развевался эффектно... И всё это — в условиях моральной изоляции и бесконечной критики со стороны других героев! Знаешь сколько негатива я получаю каждый день?

— Так ведь ты убил служителя храма, соблазнил девушку главного героя и уничтожил свиток добродетели. Тебя и должны все ненавидеть.

— Вот именно! — Он указал пальцем на себя. — Все ждут от меня зла, как от торговца рисом — скидки. Никто не спрашивает: "А как ты себя чувствуешь, Кровоцинь?"

Тут он резко замолчал и, капризно поджав губу, добавил:

— И что, вообще, за имя ты мне придумала? Кровоцинь. Это что, этикетка на баночке? Я с ним не тёмный властелин, а бренд лечебного снадобья. Купи баночку Кровоциня — и проснешься с жаждой власти.

Я зажмурилась.

— Имя атмосферное.

— Имя — это судьба! А в моем случае – это диагноз! – Злодей закатил глаза. – «Кровоцинь» — лечит добродетель шоковым методом. Приём внутрь вызывает лёгкое отвращение к морали, судороги в области совести и стойкую тягу к трону. И, вообще, раз уж мы коснулись этой темы, то знай – у тебя, вообще, проблема с именами. Даже у главного героя оно странно звучит – Сяо Чжэн.

И тут же, тягостно вздохнув, добавил:

— Хотя, конечно, ему ты дала нормальное, человеческое имя, а не кличку, как у меня…

— Почему странное? — Я проигнорировала его нытье, сосредоточившись на имени главного героя. — Между прочим, «Сяо Чжэн» значит «малый порядок»!

— Ну вот, всё сошлось. Он и есть — малый порядок. Минимальный. Почти нулевой. Понимаешь? Главный герой, который мал по своему значению! Оксюморон какой-то!

Тут в комнату зашел тот самый Главный Герой — весь в белом, с лицом как свежевыструганная пагода и с выражением чувства самосовершенства.

— Я подготовил трёхстишие для последнего удара, — говорит он строго. — И вымыл меч рисовым отваром. Это особый отвар — секрет моего рода. Меч будет блестеть так, что ослепит любого читателя. Еще я заранее подготовил….

Он посмотрел на Злодея, картинно закатившего глаза, но при этом выглядевшим так, словно сошел с рекламных таблоидов косметических средств. Герой цокнул языком.

— И почему в этой истории мне постоянно надо прикладывать столько усилий, чтобы выглядеть обворожительно, а ему, — он кивнул на Злодея, — достаточно просто высунуть свою рожу из дворца и сразу сыпятся эпитеты о его остроумии, красоте и загадочности? Почему ты его так прописала? Он должен быть воплощением порока!

— Потому что читателям нравятся подонки с эстетикой, — устало говорю я.

— А главный герой в таких книгах всегда похож на инструкцию для варки лапши, - позлорадствовал Злодей. – Лаконично, просто и без подтекста.

— Я честный! Я благородный! Я чувствительный! Вот вы же помните сцену, где я страдаю на балконе в дождь?

— Как такое забыть, — простонал Злодей. — Пятый раз за главу – одни твои страдания под дождем. Мы уже все простыли, а читатель считает, что мы живем на болоте.

— Это стиль! Это атмосфера!

— Это сырость, — мурлычет Злодей и отпивает кофе из моей кружки.

— Давайте все-таки вернемся к финальной сцене. – Говорю я, сурово сдвигая брови. – Вы должны сразиться под стенами дворца.

— Не сегодня, — отмахнулся Злодей. — У меня экзистенциальный кризис.

— Но это будет прекрасная сцена! – стараюсь переубедить уставшего от жизни Злодея. – Будет играть музыка, сотни глаз устремятся на ваш поединок, и в решающий драматический момент пойдет снег. Чтобы алая кровь была особенно яркой.

Злодей только отмахнулся.

— Ты обязан явиться! Я репетировал боевой клич! – поддержал мою идею Герой.

— Зачем мне это? Ну вот кто пойдет помирать по доброй воле?

— Так ведь ты не знаешь, помрёшь или нет. Ты же уверен в своей победе, – настаиваю я.

— Ой, да кто этого не знает? Все читатели понимают, что я умру. Более того, все вокруг жаждут моей смерти, и только я, дурак, не осознаю к чему идет эта книга? Нет уж, не хочу помереть идиотом.

— Я не понимаю, — Герой повернулся ко мне. — Что с ним случилось? Почему он не может просто быть злым и упрямым? Вот как в пятой главе? Он там был идеален. Такой... злобный, беспринципный и лишенный размышлений. Вот почему?

— Потому что, — устало сказала я, — он решил в седьмой главе, что у него внутренний конфликт.

— О, да! — Злодей взвился. — Может, я и злой, но у меня тоже есть душевные травмы.

— Ты рос в императорском дворце, – с ухмылкой говорит Герой, – с личным наставником, слугами, не зная голода и лишений. Какие травмы?

— Вот именно! Я был заперт в золотой клетке!

Он сорвался с кресла и начал нервно ходить по комнате.

— А ты! — Он ткнул пальцем в Героя. — Ты хорош до тошноты. Всё-то у тебя сдержанно, чисто, возвышенно. Даже когда плачешь —журавли танцуют в осенней дымке!

— Это поэтично, — спокойно сказал Герой. — И я не плачу. Я проливаю слёзы мужества.

— Слёзы мужества, — передразнил Злодей, картинно кривляясь. — Ты, Сяо Чжэн, не герой, ты метеорологический феномен. На каждой странице у тебя то туман в душе, то ветер сомнений, то дождь на ресницах.

— А у тебя, — резко ответил Герой, — вместо мотивации — эстетика. Ты просто влюблён в собственное отражение!

— А ты застрял в самоповторах, — отозвался Злодей. — В каждой главе одно и то же: «сжал кулак», «поднял глаза к небу», «прошептал: "я должен вернуть порядок"».

— Да? А как насчёт того, что ты весь роман ходишь с лицом, будто наглотался афоризмов из цитаток?

— У меня философская глубина!

— У тебя — хроническое переосмысление! Пятый раз в сюжете у тебя «вдруг дрогнуло сердце».

— Оно дрогнуло, потому что я развиваюсь как персонаж!

— А знаешь, что хуже всего? — Герой подошёл ближе. — Ты не веришь ни в добро, ни в зло. Ты — циничная пустота.

— А ты — наивная болтовня. Без меня твоя добродетель выглядела бы так же убедительно, как лекция о скромности, прочитанная в борделе!

— Я спас деревню от мора, между прочим! — с жаром сказал Герой. — Я добрый!

— Ты скучный!

— Я благородный!

— Ты — ходячий мем с надписью "мудрая мудрость".

— А ты — пафосная драма в плаще, у которой больше монологов, чем дел! Помнишь сцену, где ты стоишь на крыше и смотришь на город? Десять абзацев внутреннего монолога!

— Это был момент самосознания!

— Какого само знания! Ты же мерзавец! Ты предал ВСЕХ.

— Я принимаю себя таким, какой я есть, — поучительно выдал Злодей. — Поэтому ни капли не жалею.

— Даже своего ученика?!

— У него был слабый характер, все равно бы помер в таком мире.

— Ты чудовище!

— А ты уныние в человеческом обличье!

Я наблюдала, как Герой и Злодей кружат вокруг друг друга, яростно крича и жестикулируя. После чего молча открыла ноутбук и подняла руку.

— Довольно. Всё. Конец будет открытым. Развязки не состоится.

— Что?! — воскликнули они хором.

— Вы — несостоятельны. Как дуэльные партнёры. Как враги. Как персонажи.

— Конец будет... открытый.

— Это хуже смерти, — прошептал Герой.

— Это хуже второй части, — добавил Злодей, потрясённый.

— Что ж, — спокойно сказала я, — тогда развязка будет с участием третьего персонажа.

— Какого ещё?! — Закричали они снова вместе, но теперь уже испуганно.

— Монаха Ву.

— Кого?!

— Того самого, которого ты, — указала я на Злодея, — убил в третьей главе. Он выжил. Его спасла черепаха.

— Что за бред? — нервно хихикнул Злодей.

— Это новая концепция: «Возвращение духовного равновесия». Он теперь будет хранителем свитка добродетели, который удалось восстановить. И да — он будет рассказывать финал в виде притчи.

— Притчи?! — вскипел Герой. — Ты заменяешь мою сцену великой битвы на притчу?!

— Ты заменяешь мою трагическую смерть на слова спасённого черепахой?! — заорал Злодей.

— Ага, — сказала я. — И, если будете возмущаться дальше, напишу, что вы оба отправились к нему в ученики.

— Я подаю жалобу в Литературный совет, — зарычал Герой.

— Я саботирую продолжение, — огрызнулся Злодей.

— А я — напишу спин-офф про Монаха Ву. Теперь он – звезда, — сказала я и защёлкала по клавиатуре.

На экране появилась первая строчка:

«Монах Ву пил чай. Он знал: хаос лучше всего зреет в молчании.»

За моей спиной — мёртвая тишина.

Злодей сел обратно в кресло и обмяк. У Героя защипало глаза.

— Ты её сломал, — прошептал один.

— Нет, это ты её довёл, — прошептал второй.

И в тягостном молчании они прислушивались к щелчкам клавиатуры, вздыхая и вздрагивая каждый раз, когда я хитро улыбалась, оборачиваясь в их сторону.