Сюжет этого произведения ниоткуда не украден

Давно я не писал рассказов. На самом деле, я всё это время вдохновлялся и придумывал идеи для рассказа, новые и ещё ни разу не использованные, иначе было бы совсем скучно читать этакое произведение, где всё заимствовано.

Главным героем этого рассказа будет бедный философ. Бедный такой и даже безымянный. Конечно, имя придумывать такому многогранному персонажу было бы тяжко. Он умный, но не эрудит, крепкий и полный. Но полноту его не прикрывает даже пиджак. А ему не надо! Ему даже нравится быть большим и устрашающим, но не нравится болезнь — ожирение сердца. Как его ещё назвать, как не сударь? Иван? Родион? Михаил? Эх! Назовёшь его Александром, ещё подумают, что он из дворянских, назовёшь Платоном — подумают, что за ним скрывается философия какая-то, мною украденная.

Так что будет сударь.

Жил он бедно, в начале девятнадцатого века, когда крепостное право не отменили, а Наполеон был ещё жив и был ещё императором.

Снимал жильё он в подвале доходного дома города Энска, которым владела старая женщина Аида Платоновна. Чёрт. Ладно.

Учился он в петербургском университете на факультете философии в течение двух лет, после чего его финансы иссякли. Сударь был исключён из университета и отправился побираться по миру.

Сейчас ему двадцать восемь лет и он зарабатывает на жизнь четыре рубля в месяц. Два рубля уходят на пропитанье, рубль — на жильё и ещё половина рубля на налоги. Ещё половина рубля у него обычно уходят на тираж его рассказов, с которых он зарабатывает деньги.

Вы меня спросите: а чего он, дескать, не отправится на дополнительную подработку? Я отвечу смело: он не считает, что физический труд для него подходит. Он писатель, мыслитель — ему умственный труд подавай!

Тогда до него дошло. Он же занимается умственным трудом, а живёт впроголодь. Почему? Почто? Ах! Ему нужны деньги. Капитал, чтобы открыть бизнес, чтобы публиковать свои рассказы большим тиражом — вот, что ему нужно!

Но как раздобыть капитал, он сначала даже не догадывался.

Сначала, конечно, не догадывался, но потом как до него дошло!..

Аида Платоновна, этакая буржуинка, подавляющая любые интеллектуальные и творческие потуги. Какая суровая, умная, но совершенно мерзкая старуха!

Сударь вышел из подвала и двинулся к ней в квартиру. Квартира располагалась на четвёртом этаже, он — выходил из нулевого этажа. Он полный — страдает ожирением — и поднимается с трудом.

Поднялся уже весь потный и зашёл к ней в комнату с шумом.

Она не была удивлена его появлению. Он тут живёт с тысяча восемьсот восьмого года и она уже давно прознала все ему присущие черты и тела, и характера.

—Чего тебе? — нервно и даже раздражённо спросила Аида Платоновна.

—Я, ваше высокоблагородие, хочу оплатить аренду.

—Обманываешь, сударь. Я тебя знаю — говорит, — с тысяча восемьсот восьмого года и до сих пор не свихнулась... и помню, что ты аренду мне уже заплатил на месяц вперёд. Говори, почто ты сюда пришёл! Не уж то ли смерть моя меня настигла?..

—В принципе, Аида Платоновна, верно. Вам уже семьдесят три года и вы почти ослепли, и смысла вам в баснословных доходах нет.

И ударил он бедную Аиду со всей силы по виску своим увесистым кулаком! Она — ничком. Он без малейшего зазрения совести порылся в её шкафах, но, без малейшего знания о расположении её заначек, нашёл только полторы тысячи рублей, что тоже немало, но могло быть больше. Спрятал деньги в ворованную шкатулку.

Нет, в отличие от некоторых, он не трясся, не побледнел и даже радостный вышел из квартиры.

"Я — самый и наиболее достойный!" — радостно шептал сударь, а потом увидал неподалёку сестру Аиды Платоновой — Прасковью Платоновну.

Она спросила:

—В чём достойный?

Он ответил:

—Я — самый достойный в заработке денег. Я — сверхчеловек.

—Денег заработал!

—Да, уважаемая Прасковья, заработал.

—А как?

—Ну... мой рассказ стал известным и обрёл именитость.

—На четвёртом этаже этого дома?

—Чего?

—Что ты забыл здесь?

—Ух... какой хороший и даже славный вопрос.

Прасковья, чуть менее старая женщина, ждала ответа.

Сударь на неё взглянул. Она взглянула на шкатулку.

—Откуда у тебя... сестринская шкатулка?

—Она одолжила.

—Да ну! Моя сестра! Аидочка! Одолжила что-то?

—Ну... да?

—Нет, ты слишком подозрительный, — сказала она, — и пойду-ка я проверю сестру.

—Не надо.

—Почто?

—Не надо просто!

—Надо.

Сударь уже разозлился. На головушке вскрылись. Ой. Вздулись вены.

—Ни в коем случае, твою мать!

И ударил её! Да ещё и со всей силы. Да ещё и шкатулкой.

Прасковья — упала! Да ещё и ничком.

А успокоившийся философ двинулся к себе в подвал.

И прожил где-то с месяц на широкую ногу. Потом ему на дом грянула полиция — ведь его опознала Прасковья и Аида!

Да, они выжили, но получили сотрясения мозгов.

И попал под арест.

Но был освобождён за недостатком доказательств, деньги-то растратил в путешествиях по России и улики разбазарились.

Потом подумал о содеянном. Ах! Каков дурак. Что же натворил... Но что тогда ему делать? Повеситься? Опасно для здоровья. Сдаться полиции? Опасно для жизни. Надо искупить вину... Точно! В армию пойдёт. Времена спокойные, тысяча восемьсот одиннадцатый год, и можно спокойно поступить в сапёрный инженерный полк.

Конечно, времена выбрал он не лучшие. Поступил в армию и целый год служил верой и правдой царю и русскому народу. В разговорах со своими товарищами по оружию говорил: "За народ помереть охота!"; строил мосты, учился минированию.

А потом началась война с Наполеоном!

Естественно, за народ, за верю, Царя и Отечество сударь пошёл воевать, дабы искупить долг кровью. Воевал тоже с честью: первым подставлялся под пули, прикрывая своих товарищей по оружию из сапёрного инженерного полка, и однажды доподставлялся.

Во время, скажем, оставления Москвы Наполеону наш многоуважаемый философ надышался угарного газа во время сожжения одного здания и потерял сознание. Конечно, его хотели вытащить, но лишние раненные — слишком медленное отступление из Москвы, а Наполеону надо всю жизнь испортить поскорее и без боёв.

Его, конечно, схватили французы, через полдня он оклемался и заметил, что находится в обозе с прочими пленными. Среди пленных располагался крестьянин. Низкий такой, щупленький, в очках и, естественно, лохматый. Старше нашего бедного философа, на вид, лет на сорок, не меньше.

—А вы, батенька, каким образом очутились тут? — спросил сударь.

—Я, уважаемый боец, из ополчения в плен прибыл.

—Вам, батенька, на вид, воевать вообще нельзя!

—Нельзя по здоровью, да барина волновало?

—Барина?

—Да, барина... я лес барский рубил без разрешения и был схвачен егерем и совсем скоро наказан.

—Досадно!

—Чего уж там. Терпим, уважаемый боец! Зато я вместо брата в ополчение пошёл. У него семья, дети, а я — бездетинный. Мне терять нечего.

Это философу что-то напомнило. Он решил не продолжать разговор.

Потом, уже через пару дней, он сбежал из плена. Крестьянина расстреляли из-за лихорадки, как он позже понял, а сам сударь, не пострадавший ни от чего, даже от сюжетных невзгод, присоединился к своей армии, дошёл до восточной Пруссии и в скором времени был демобилизован.

И всякий, кто меня упрекнёт в воровстве, знайте! Да, есть чуть-чуть.