Т.Т.У.

Мы, чтоб согреться, книги жжём.

Ю. Воронов

По итогу каждый получит, что заслуживает, и никто не уйдёт необиженным.

***

Когда похрустывающий вечерний костёр обступят непроглядные тени, угаснет пустой трёп, и разойдутся свидетели, Петров, ухваченный за шиворот, ударом тяжёлого ботинка будет уведомлен о серьёзности предстоящего разговора, прописные истины вспыхнут в его голове одновременно с ломающейся переносицей, и зародившиеся хохмы так и не выскользнут наружу. Не церемонясь, ему вобьют кляп, заломают за спину руки, накинут на голову мешок и поведут, петляя, узкими улочками по территории Завода, постепенно переходя в бетонные коридоры, куда-то вниз, под землю, где в глухой комнатёнке, привяжут плетёными верёвками к стулу, обольют ледяной водой и зададут, наконец, вопрос, который Петров будет ждать по меньшей мере последние пять лет.

И всплывут запрятанные воспоминания, встанут пред глазами старые товарищи – Косой, Бигфут и Мишаня – молодые, весёлые, застывшие посреди болота, уткнувшись в книгу, которую на днях под столом полусгнившего дома нашёл Петров – открыл, удивлённо хмыкнул, разглядывая пустые страницы, захлопнул и, не думая, закинул в рюкзак – на растопку. В тот же вечер, когда вся бедовая компания собралась в своей подвальной норе меж трёх уродливых мусорных куч, Петров, решив представить находку, застыл с пухлым томиком в полусогнутой руке.

– Чё там у тебя? – спросил Бигфут.

– Да так, ничего… – пробормотал Петров. Он смотрел на обложку книги с тремя рельефными буквами – Т.Т.У. – и не узнавал.

– Чё ломаешься? – наседал Бигфут. – Чё за секреты?

– Книгу нашёл, – объяснял Петров, – но какую-то странную. Днём этих букв не было, да и страницы… Вы посмотрите! – воскликнул, привлекая внимание троицы. – Она само…пи-шу-ща-я-ся!

Все сгрудились под тусклой лампой.

На пожелтевшей бумаге чернели ряды стройных букв: «Даниил тянет руку. Прибор молчит. Игриво перемигивается лампочками, но молчит. Даниил оглядывается – вокруг никого, лишь посвистывает ветер. Позади – накренившаяся вышка; чуть справа, за камышами, что-то булькает; слева, вдали, слышен поросячий визг, затем резкий хлопок. Болото, как всегда, чудит.

Даниил, помня наставления сержанта (смотри: при первом уровне – плохо, но не печально; при втором – всё плохо печально; а при третьем жопа отваливается разом, ха-ха) и стараясь находиться ближе к земле, тянет руку, сжимая длинную палку с пластмасской на конце. Впереди – точка термальной угрозы – видна невооружённым глазом, но ни привычного жара, ни потрескивания нет. И прибор молчит.

Даниил медленно подбирается. Если представить, что кто-то (или что-то?) в этот миг выскакивает из-за угла, то Даниил – потенциальный труп. Впрочем, если разряжается аномалия – результат аналогичен.

Прибор перестаёт мигать, тухнет. Даниил цепенеет, волосы на голове шевелятся, горло сохнет. На приборе загорается синяя полоска – индикатор третьего уровня. Аномалия начинает покрываться сизой дымкой, расползается в стороны, образуя пульсирующий туман. Даниил знает, что это такое; выпрямляется, берёт разбег и ныряет в пространственный пузырь.

Место, где он оказывается, ему знакомо, но…»

– Конечно! Никогда такого не было и вот опять! – сокрушался Косой. – Коробка не работала, а тут – раз – и заработала! И пространственный пузырь этот! А за камышами, случайно, молюскоголовый на рояле не подыгрывал?

– Успокойся, – отвечал Петров, – это неважно. Пару часов назад этой писанины не существовало.

– То есть действительно – самопи-пишущаяся. – ухмылялся Мишаня.

Через два дня, на болоте, вчетвером искали то место – Бигфут нервно охлопывал о штаны потеющие руки, Петров переругивался с Косым, пытавшимся вчитываться между строк, раскапывая тайный смысл, и уводившим из-за того группу в сторону, а Мишаня, будучи самым спокойным, прикрывал тылы – улыбчивые, ещё не успевшие разменять четвёртый десяток, они растворятся в глазах Петрова, только ему начнут вырывать ногти и ломать пальцы. До него доведут, что известно больше, нежели он может подумать; что кости первого владельца книги под агрессивным аномальным влиянием скоро перегниют, а стенка, густо кроплённая фрагментами мозга, вполне может быть, вновь зардеется красным.

После того как Петров накричится вдоволь и сможет говорить, с усилием сохраняя в голове убеждённость: лучшая ложь – на три четверти правда, он припомнит, как сбросили труп в канаву, а ранее – лязгающий выстрел и рухнувшее тело, а ещё раньше – сколько преследовали сталкера, и задыхающийся Бигфут грозился собственноручно свернуть тому шею, но в моменте смалодушничал, и Мишаня парня застрелил. Рядом обнаружили книгу. Кто подобрал, открыл и прочёл первую страницу в целом непринципиально, но история молодого учёного Даниила, смешно раскорячившегося на Болотах, стала отправной, пусть и началась не с подвальной норы, а с окраины Пустынного города.

Они нашли описываемое в книге место. Всё так и было: Бигфут нервно тёр штаны, Мишаня рассматривал окрестности, а Петров упоённо материл Косого, в один момент выхватившего книгу из рук и с открытым ртом глядевшего в исчезающий текст. Петров, обделённый памятью, с трудом припоминал написанное: кажется, там говорилось о двух месяцах работы в научном штате, конфликтах с военным корпусом, горящих глазах главного героя, неиссякаемом желании карьерного роста и фундаментальных открытий; из этого логично вытекала выходка, позволившая Даниилу, наткнувшись в конце рабочего дня на приоткрытую дверь, узнать о разработке секретного прибора, который втайне ото всех готовился к тестированию; кажется, дальше описывался принцип работы и приводились таблицы, графики, схемы, но –

– Да кому это, чёрт возьми, интересно? – шипел Косой, вырывая из рук Петрова книгу, – Техническая лабуда ни о чём. Где действие?! Экшен?! Куда нам идти?! Нужна точная тактическая установка!

– Вот же дятел нетерпеливый! – орал Петров – Посмотри, что ты наделал!

«Холод. Собачий, сука, холод. Даниил не чувствует рук и ног. Он стоит недвижимо второй час в сумерках, посреди безлюдной улицы. Время от времени проезжают машины. Даниил пытается вытащить телефон из кармана. Может она что-то написала, а он не слышал? Вдруг что-то случилось и лучше бежать к ней? Не могла же она просто не прийти?»

– Э-э-э, – вскоре сипел Косой, – что за сопли?

– А вот, Косой, – гоготал, хлопая в ладоши, Петров, – строишь из себя… а внутри – ванилька – нежность, сахарная вата и любо-о-овь. Книга тебя сдала, сладкий!

– Пшёл ты!

– Да ты точно укуренный!

Косой захлопнул книгу и с полузамаха швырнул в аномалию. Петров, надеясь поймать, прыгнул следом. Бигфут, растерявшись, крепко схватился за штаны и присел, как пацак, от неожиданности захлебнувшись в крике: ку-у-у?.. Мишаня же развернулся, вскинув автомат, готовый срезать очередью тварь, никак выскочившую из камышей за спиной, но лишь заметил упавшего в аномалию Петрова. Резкая вспышка ослепила группу, а трескучий хлопок на предстоящие минуты дозволил слышать всё комарьё Зоны разом.

Этот эпизод стал весёлым, по-своему добрым событием. Никто не погиб, а чуть тёплая книга уместила в себя необъятный жар аномалии, проявив на страницах плотные абзацы скрытого повествования: Даниил попал на северо-западное Плато практически в сердце разыгравшейся там бойни, чем хоть и заставил шипеть Косого, всё же указал дальнейшее направление.

Последующие дни Петров, Косой, Бигфут и Мишаня шли на северо-запад, затем на восток, за убегающим Даниилом, на юг, север и запад, всё больше привлекая к себе внимание, раз за разом встречая на пути одних и тех же людей, в конце концов, стрелявших им в спину; вечерами останавливались на привал, Петров передавал книгу – сначала Косому, неловко делавшему вид, что текст безынтересен, но читавшему ночи напролёт; позже – Бигфуту и Мишане, с удовольствием пересказывавшим экстремальные спуски с гор в двадцатиградусный мороз или попытки раскусить требующие предельной концентрации университетские задачки. Даниил искал ответ на загадку третьего уровня, история его складывалась общепринятой структурой в знакомом антураже, препятствия, создаваемые Зоной, удивляли, немало шокировали, оказывались практически непреодолимыми, но в нужный момент уступали, неизменно раскрывая героя.

История поглотила внимание четвёрки: они тянулись тенью за молодым учёным; не оставляя в памяти минувшие сутки, ходили кругами в лабиринте слов; они читали разраставшийся графоманский опус, невольно становясь закулисными героями того же произведения, и не понимали – Зона… она ими пишет книгу… или пишет через эту книгу их самих?

Кульминация, как водится, развернулась на третьем или пятом круге, в аккурат посреди Болота. Когда накренившаяся вышка осталась позади, справа – камыш, а вдалеке – кабаны, Петров почувствовал себя в нескончаемом сне, будто все четверо никогда эту полянку не покидали, разом сгорев при попадании Т.Т.У. в аномалию, а последующее – не что иное, как извращённая форма дантовского ада, с Вергилием-книгой, ведущей заблудших путников только ей известной дорогой. Чувство это не было единоличным – Косой, Бигфут и Мишаня разом встали задумавшись. Здесь и случился раскол.

Мишаня отошёл в сторонку, оглядывая Петрова, Косой, кусая губы, смущённо отвернулся, а Бигфут, нервно вытирая о штаны вспотевшие руки, сказал, что пришло время остановиться; сказал, мол, причина, по которой третий уровень чудо-прибора деформирует аномалии, превращая их в пространственные пузыри, не так уж и важна, что Петров, конечно, может идти дальше, его не уговаривают, лишь ставят перед фактом, а сами возвращаются на Большую землю – там настоящая жизнь. Петров принял это как предательство, молча смотрел на друзей и не находил слов упрёка. Очередное колебание воздуха, предшествующее пространственному прыжку, обволокло и на мгновение ослепило, перекинув на северо-западное Плато. Никого из троицы Петров больше не видел.

Как много времени он убил на дальнейшие поиски? Чего добился, наступая Даниилу на пятки там, где «…аномалия пульсирует, схлопывается, и от преследующих наёмников остаётся лишь резонирующее от стен эхо…», где «…пластмасска нагревается всё сильней; держать в руках, даже в защитных перчатках, её становится невозможно…», где, едва не разорвав на части, «аномалия выплёвывает Даниила, и он катится с холма прямиком в радиоактивное озеро»? В какой момент, загнав самого себя в день сурка, Петров потерял книгу?

Потерял!

Да, любое раздолбайство, по сути, – внутреннее несогласие / непринятие действительности; да, Петров будет сам себя в этом убеждать, и да – будет убеждать других, спустя почти шесть лет; но нет, ему не поверят, и, по прошествии тысячи и одного слова, выброшенного впустую, останутся глухи. Первым делом ему просверлят стопы, затем раздробят молотком лодыжки, расколют кувалдой голени, выкорчуют крестовой отвёрткой коленные чашечки, вывернут локтевые суставы, выломают рёберные кости. Беспамятного и окровавленного, его в три пары рук потащат из глухой комнатёнки наружу, к раскидистому многовековому дубу, где повесят, обвязав верёвкой запястья, и кривым ножом вскроют живот, обнажив окровавленные, вываливающиеся внутренности.

А Петров будет здорово смеяться, смакуя останками спешно покидающего сознания крепко скроенную историю. И пускай её герои выдуманы, пускай Косого, Бигфута, Мишани, как и самого Петрова, никогда не существовало, всё же легче перед смертью представить, что та улыбчивая троица, пожав друг другу руки да махнув ему на прощание, благополучно выберется с Болота; что вечно потеющий Бигфут наверняка рванёт на север и там, наконец-то, вдохнёт полной грудью; что Мишаня поступит в университет и своим трудолюбием, усидчивостью и внимательностью получит престижное образование; что Косой наверняка увяжется за ним – не за знаниями, а за короткими юбками пустоголовых пигалиц – и вскоре из университета вылетит, но жизнь его в любом случае сложится оптимистично. И представив это, уже будет не так важно, что, спустя какое-то время, как палачи разойдутся, а неловкие зеваки ещё не замрут истуканами перед трупом Петрова, с крыш полуразвалившихся строений под ледяным светом полнолуния слетятся чёрные птицы. Они будут рвать мякоть полуживой плоти, выкалывать глаза и кричать, кричать, кричать…

Но то – потом, а пока – полуистлевший костёр, сгорбленные озябшие фигуры, пустые, сонные глаза. Немудрёная история. Ночь, около двух часов – пора на боковую. Надрывный кашель и сопение… Риторический вопрос.

***

Скучно…