Та, что живёт в реке

В деревне Подлесное царил переполох. Председатель сельсовета, Гаврила Ильич, только что вернулся из волостной управы и сразу побежал по домам. Он требовательно стучался в окна, и почти у каждой избы повторялся такой разговор:

— Гаси свою винокурню к чёрту! Быстро!

— Да как же так, Гаврила Ильич, я только поставил!

— А вот так! Выливай всё, прячь, и чтоб ни дымка! Ясно?!

— Дык праздник скоро, как без стакашика-то?..

Председатель показывал кулак, и хозяин, горестно вздыхая, топал разбирать самогонный аппарат и выливать приготовленную для перегонки смесь.

Следом за председателем шёл секретарь сельсовета, Григорий Степанович, и кричал:

— Все на собрание! Все в школу!

Суматоха переросла в полный бедлам. Носились с какими-то тазами и чанами мужики, в раздражении покрикивали на жён, а те — на путающихся под ногами ребятишек. Кузнец поймал секретаря за рукав и спросил:

— Что стряслось-то?

— Агитатор из города едет! Неделю борьбы с самогонкой объявили.

— Тьфу ты!.. И скоро приедет?

— Вот-вот уже! В волости сказали собрание устроить, ну и чтобы честь по чести всё. Шевелись!

Через час председатель и секретарь поднялись на пригорок за околицей и с него оглядели деревню: нигде, ни над одной избой не вилось предательского дымка.

— Видал, Степаныч? Дисциплина! Вся деревня трезвая. Пусть теперь агитатор проверяет что хошь.

— А вот и он едет, - показал на дорогу секретарь.

К деревне подъехала телега, в которой сидел незнакомый мужчина явно городского вида. Он ловко спрыгнул на землю, поправил рубашку и поздоровался:

— Добрый день, товарищи. Я из Вологды, агитатор. А вы председатель местного сельсовета?

— Здравствуйте-здравствуйте! Да, председательствую помаленьку. Я - Гаврила Ильич, Смирнов моя фамилия. А это — Григорий Степаныч Рябов, секретарь нашего совета.

— Очень приятно. А меня зовут Пётр Ефимович Щукин.

Приезжему на вид было лет тридцать; невысокого роста, но широкоплечий, ладно скроенный, он казался человеком солидным и серьёзным. Черты лица простые, но приятные, русые волосы расчёсаны по тогдашней моде на пробор посередине головы.

Одет он был просто: рубашка, кожаная куртка, серые брюки, на ногах — парусиновые туфли. Куртку, однако, пришлось снять — майское солнце не жалело тепла.

Он забрал из телеги портфель и небольшой чемодан и улыбнулся:

— Ну что, идём?

И вся компания двинулась в деревню.

***

Народу в актовом зале школы набилось видимо-невидимо. Всем было несколько тревожно, но и интересно: что же скажет агитатор?..

Щукин вышел на сцену, вынул бумаги из портфеля, глянул в них и начал свою речь:

— Товарищи! У нас на дворе тысяча девятьсот двадцать четвёртый год. Время нынче непростое. Перед молодой советской властью стоит много сложных задач. Мы со всем справимся, как победили голод в Поволжье и подлых интервентов. Но для этого нужны усилия всех членов общества! И более сознательные и политически грамотные должны вести за собой остальных.

Агитатор был хорошим оратором. Держался он спокойно, а зычный голос легко долетал до самых дальних рядов. С огнём в глазах он говорил, что новое, справедливое общество строится как дом, по кирпичику, и строят его люди труда для себя и своих детей сами. Но есть ещё у нас явления отсталые, которые надо беспощадно искоренять.

Деревенские слушали внимательно. У кого-то на лице отражалась задумчивость, кто-то усмехался, кто-то горячо ловил каждое слово агитатора.

Наконец Щукин прервался, налил в стакан воды из графина, выпил и неожиданно спросил у первых рядов:

— Самогонку гоните?

Под цепким взглядом агитатора мужики смутились, зачесали в затылках и забормотали что-то невнятное.

— Выражайтесь яснее, пожалуйста! Вот вы, гражданин в зелёной рубахе, гоните?

— Я? Ни-ни, я ни капли, - отозвался кузнец, - разве вот к празднику.

Агитатор вздохнул.

— У нас деревня хорошая, - пришёл на помощь кузнецу председатель. - Да вы сами гляньте, товарищ Щукин, дыма нигде нет, разве что печной! Винокурен по домам не держим.

Весь зал повернул головы к окнам.

— Я недавно был в соседней деревне, Стромилово. Там ужас что творится, чуть ли не в каждой избе гонят. У вас не так. Товарищи! С сегодняшнего дня объявляется неделя борьбы с самогоном! Отнеситесь со всей серьёзностью.

— А можно эту борьбу на после праздника перенести?.. - раздался чей-то нерешительный голос с задних рядов.

— Что-что? - переспросил Щукин.

На спрашивающего зашикали соседи, и он промолчал. Агитатор, не дождавшись пояснений, продолжил:

— Товарищи, хлеба и так мало, он очень ценен! Его ждут в городах, ждут в регионах, где ситуация тяжелее вашей. В таких условиях переводить зерно на водку — преступление! Да, настоящее преступление. Это подрыв народных сил, напрасная трата народного достояния! Понятно?

— Что ж тут не понимать! Известное дело… Нешто мы не знаем! - поддержали Щукина несколько мужиков с первых рядов.

— В течение этой недели нужно особенно усилить борьбу с самогоном! И вы сами должны выявлять несознательных членов общества, которые не понимают всей важности дела, и наставлять их на правильный путь.

В зале вертели головами и с подозрительным прищуром оглядывали соседей: не затесались ли где-нибудь эти несознательные?..

— А по домам смотреть пойдёте? - прозвучал тот же нерешительный голос.

— Не слышно, скажите погромче!

— Не-не, ничего.

Агитатор ещё немного рассказал о вреде самогона, о важности борьбы с ним и завершил выступление.

Чуть ли не полдеревни пошло провожать Щукина до околицы, где его дожидался возница с телегой. Агитатору нужно было ехать дальше.

Оглядев с пригорка Подлесное, он сказал председателю:

— Да, нет у вас лишнего дыма. Не гонят так. Хвалю!

— Дисциплина! - важно воздел к небу указательный палец Гаврила Ильич.

— Без неё никак. - согласился Щукин. - До свиданья, товарищи! Слушайтесь председателя и поднажмите в борьбе с самогонкой!

— Всенепременно! До свиданьица! Счастливого пути!

Деревенские внимательно следили, как телега пересекает новый большой мост, потом взбирается на пригорок, спускается с него…

— Ишь чего! - заворчал кузнец. - Гляди-ка, неделя по борьбе у них. И, как нарочно, к празднику! Хочешь отметить, стакан-другой пропустить, а они!.. А потом неделю борьбы с портками выдумают? Голозадыми будем ходить?

— Вот после праздника бы и боролись. - поддержал обладатель нерешительного голоса. - Вроде уехал… Можно заново ставить, а?

— Я те поставлю! - прикрикнул председатель. - Дубовая твоя башка, сказано: в эту неделю — борьба.

Председатель достал кисет, свернул папироску и степенно закурил.

— Он уже повернул на развилку? Да? Тогда вот какое моё слово…

Что именно хотел сказать Гаврила Ильич, осталось неузнанным. На дороге показался пеший человек, и все с удивлением узнали в нём агитатора.

— Гляди, обратно идёт!.. Вот лихо! А лошадь где с телегой?

Пётр Щукин подошёл к деревенским и несколько смущённо сказал:

— Товарищи, случилась ошибка. Перепутали что-то в управе. Сейчас вот посыльный меня на дороге перехватил. Оказывается, меня в других селениях через пару дней только ждут… Ещё и товарищей по агитведомству надо дождаться. Нельзя ли у вас в Подлесном пожить несколько дней? За постой заплачу, не волнуйтесь.

Мужики стали переглядываться, и секретарь сельсовета кивнул:

— Можно у меня, Пётр Ефимыч. Изба просторная, места хватит. Идёмте! Сейчас обедать будем.

Агитатор вместе с секретарём свернули на нужную улицу. Деревенские ещё немного постояли, пошушукались и разошлись.

***

Секретарь сельсовета жил на перекрёстке двух самых больших улиц Подлесного. Добротный дом был построен с размахом, и небольшая по деревенским меркам семья Григория Степановича размещалась в нём весьма вольготно.

Сам секретарь, его жена Евдокия и два двадцатилетних холостых сына-близнеца, Павел и Никита, жили в основной избе. Старшая замужняя дочь Анна и её супруг обычно занимали двухкомнатную пристройку, но сейчас перебрались в большой дом. А в их комнатах разместили гостя.

После обеда Пётр Щукин подремал пару часов, а потом в компании секретаря прогулялся по деревне, потом долго общался с местными жителями, отвечая на вопросы и слушая жалобы, осмотрел школу.

А после агитатор решил пройтись за пределами селения. Он устал от постоянного внимания и разговоров, и ему хотелось побыть в одиночестве.

Деревня Подлесное оправдывала своё название: от окраинных домов рукой подать было до леса. Мрачный густой ельник на первый взгляд казался совершенно диким. Но потом Щукин увидел, что между деревьями вьётся укатанная дорога, а на деревьях есть насечки, обозначающие направления.

“Настоящая тайга. - подумал агитатор, касаясь поросшего лишайником ствола ели - Здесь, в Вологодской губернии, уже вступает в права север”.

Выйдя из леса, мужчина зашагал вдоль берега речки и наконец остановился в весьма живописном месте. Поодаль виднелся старый деревянный мост, ниже него на берегу лежали три больших валуна. А почти в середине реки из воды торчали ещё два таких же.

Очень удобное место, чтобы сразу нырнуть на глубину. Или просто полежать на прогретых камнях, подставляя лицо солнышку.

— Искупаться, что ли? - сказал сам себе Щукин. - День был жаркий, я аж взмок весь. Тем более вокруг никого.

А рядом действительно не было ни души. Никто не проходил мимо, не полоскали с мостков бельё бабы, не плескались в воде ребятишки. Тишина и одиночество — этого и хотел агитатор.

Он разулся и попробовал ногой воду. Холодная, но вполне терпимо!

Плавал Щукин хорошо и это занятие любил. Тело быстро привыкло к воде, энергичные движения согрели, и мужчина по-настоящему наслаждался купанием. Вода в реке была чистая, прозрачная, и он решил понырять.

Задержав дыхание, он какое-то время плыл под водой.

А когда вынырнул, то увидел на валунах посередине реки девушку.

Она сидела спиной к Щукину и расчёсывала волосы. Очень длинные, необычного цвета — вроде бы чёрные, но с явным зелёным отливом.

Девушка была совсем голая, но это ничуть её не смущало. Она сидела спокойно, расслабленно и что-то напевала себе под нос. Изящная рука, расчёсывая длинные пряди, отводила их в сторону, и взгляду агитатора открывались то округлые плечи, то спина и умопомрачительные изгибы ниже неё.

У Щукина перехватило дыхание. Ему вдруг стало жарко, как в бане.

Как завороженный, он смотрел на движения гребня, на струящиеся пряди волос и на соблазнительные изгибы девичьего тела…

Где-то в лесу прокричала птица. От этого звука Щукин встрепенулся, и наваждение рассеялось.

Агитатор разозлился сам на себя. Серьёзный человек, между прочим, идейный коммунист, а сидит в воде и глазеет, как дурак, на голую девку!

Что же делать? Окликнуть её? Крик подымет, что нарочно подглядывал, оправдывайся потом. Тихонько уйти? На берег незамеченным не выйдешь.

Меж тем девушка отложила гребень, сцепила руки в замок за головой и томно потянулась всем телом. А потом вдруг обернулась и увидела агитатора.

Какой-то краткий миг они смотрели друг на друга. А потом…

Бултых!

Девушка стремглав бросилась в реку, подняв фонтан брызг. Миг, и на камнях уже пусто.

Щукин с недоумением посмотрел на расходящиеся по воде круги. Он ждал, что девчонка завизжит или начнёт ругаться. Но чтобы так, ухнуть в реку с головой!..

— Дурища, потонет ведь от страха!

Он нырнул и под водой он увидел, что девушка вовсе не тонет, а весьма быстро плывёт к другому берегу. Щукин вынырнул, отдышался и заметил, как закачались-зашумели заросли камыша на том берегу.

— Эй, ты выбралась? Ты в порядке?

Ответом был невнятный возглас и лёгкий топот женских ножек.

— Вроде всё хорошо… А это что?

На камнях лежал костяной гребень. Явно старинный: многие зубцы затупились или обломались, и сам материал потемнел от времени. В середине гребня виднелся орнамент, а края украшали резные конские головы.

Агитатор тяжело вздохнул.

Неловко-то как вышло!

Напугал девчонку до одури, вон как улепётывала! Ещё и гребешок потеряла. А тот поди ценный, от бабки или прабабки достался.

Щукин забрал гребень с собой. Надо аккуратно расспросить жену или дочь Григория Степановича. Вещь приметная, по ней наверняка узнают хозяйку, и можно будет вернуть пропажу.

***

— Я так скажу, Пётр Ефимыч: что с самогонкой боретесь, это дело нужное. Через эту пьянку столько бед бывает! - сказал за ужином секретарь сельсовета. - Мужик-то у нас удержу не знает, как начнёт пить, так и до полусмерти хлещет… Последние портки пропьёт, а не остановится. Я по молодости работал у одного купца в лавке. Купчина был из старообрядцев, а они совсем водки не пьют. И знаете, как живут хорошо! В моей семье водка под запретом. Вон, хоть вымахали остолопы выше меня, а ни-ни, я им пить не позволяю.

Секретарь строго посмотрел на сыновей, и они, широкоплечие богатыри, дружно вздохнули, но возражать отцу не рискнули.

— Правильно, Григорий Степанович, - отозвался агитатор, - но одних запретов мало. Раньше как? Из крестьянина все соки помещик сосал, из рабочего — фабрикант. Что хорошего простой человек видел до революции? Ничего, грязь, невежество и нищету беспросветную. Отсюда и пьянство. Трезвому-то недолго с ума сойти от такой жизни. Теперь эксплуататоров мы скинули, но людей ещё воспитать надо. Их надо научить жить по-новому, показать другие пути. Так и изживём общественные пороки. Да, будет непросто. Это только дурь всякая в голове сразу застревает, а учиться и меняться всегда сложно. Но за нас это никто не сделает.

Все задумались, за столом воцарилась тишина. А Щукин погрузился в воспоминания.

В двенадцать лет он пошёл работать на кожевенный завод. Дорога от заводских ворот до жилых кварталов вся была утыкана кабаками и рюмочными. Вечером ревел гудок, сообщая о конце дня, толпа рабочих волной выплёскивалась из ворот, и кабатчики громко зазывали всех зайти в своё заведение, пропустить стаканчик.

И уставшие, измождённые люди заворачивали туда. Трезвыми домой приходили единицы. Именно в таком кабаке двенадцатилетний Петя Щукин и его десятилетний напарник Мишка впервые в жизни напились до беспамятства.

Сотни раз будущий агитатор видел, как рабочие, теряя всякий человеческий облик, пропивали подчистую и так скудное имущество и влезали в долги. Алчные хозяева питейных заведений только радовались: должник — самый верный клиент! Всё одно расплатится — дорога до завода одна, в тетрадке у кабатчика всё записано, и никуда бедолага не денется.

Повзрослев, Щукин всей душой возненавидел окружающую мерзость и решил бороться с несправедливостью. Так он и пришёл к революционерам…

— Давайте о хорошем поговорим, за столом-то, - прервала молчание Евдокия, жена секретаря. - Как прогулка, Пётр Ефимович? Куда ходили, что видели?

— Я по округе прошёлся, в ельник за деревней сходил. Красиво у вас, спокойно. И лес шикарный просто! Грибов и ягод много?

— А то! - сказал секретарь с такой гордостью, будто лично сажал грибы с ягодами и следил за их урожайностью. - Места у нас дивные! Охота и рыбалка, почитай, круглый год. Лес да река кормят.

— Река у вас тоже хорошая, чистая. Я даже искупался. День такой жаркий сегодня, почти лето.

— Когда ж вы успели?

— Да вот, вечером. Остановился в тихом месте, у деревянного моста. Никого вокруг не было, я быстро окунулся, и домой.

— У старого моста? Это где каменья из воды торчат?

— Да.

Секретарь поперхнулся, а Евдокия замерла, не донеся ложку до рта. Близнецы быстро переглянулись и снова опустили глаза.

— А что такое? - недоумённо спросил агитатор.

— Дак это… У нас никто там не купается. Омут под мостом, затягивает на раз. Опасное место!

— Аааа. Значит, повезло. И я хорошо плаваю, не зря ж у меня фамилия такая, рыбная, - улыбнулся Щукин.

Хозяева заулыбались в ответ, близнецы даже хохотнули вслух.

— Кстати… Я там девушку видел, на камнях сидела. Глупо вышло, она меня испугалась и гребешок потеряла. Может, знаете, чей?

Агитатор достал из кармана гребень и положил на стол.

А дальше случилось что-то странное.

Евдокия вскочила, заохала и закрыла лицо ладонями. Её дочь Анна вскрикнула и прижалась к мужу, а тот отпрянул от стола, будто на нём лежало что-то страшное. Григорий Степаныч сидел, вытаращив глаза и раскрыв рот. И даже невозмутимые близнецы смотрели на гребень с большой опаской.

Ничего не понимающий Щукин развёл руками:

— Товарищи, да что случилось-то?!

— Он ещё спрашивает! - зло ответил секретарь. - Приволок эту дрянь, а мы теперь расхлёбывай!

— Это шутихи гребень. - тихонько пояснила Евдокия. - Теперь она за ним придёт и будет пакостить, пока не вернём. А то и задушит.

— Что ещё за шутиха?

— Ну русалка, девка водяная. Она в омуте под мостом живёт. Потому никто там и не купается. Она враз за ноги схватит и утопит.

Ошарашенный агитатор переводил взгляд с одного человека на другого. Кто-то был встревожен, кто-то — зол, но все были предельно серьёзны. Брови нахмурены, лица угрюмы, а в глазах — настоящий, не наигранный страх.

— Друзья, но это же бабкины сказки, остатки тёмной эпохи невежества! Вы что, по-настоящему верите в русалок, леших и прочее? Сейчас, в эпоху материализма?

Ответное молчание было красноречивее любых слов.

Женщины опустили головы. Близнецы дружно повели плечами, разминаясь, и подвинулись вместе с лавкой, чтобы сразу вскочить на ноги, ежели что. Мрачный секретарь завертел в руках деревянную ложку, а потом со всей силы швырнул её в угол.

“Сглупил я, надо было как-то аккуратней сказать.”, - мелькнуло в голове у Щукина.

Воздух в избе будто сгустился и только что не искрил от напряжения. Щукин с тоской подумал, что верный наган лежит в портфеле, портфель — под кроватью в пристройке, а добежать туда ему, пожалуй, не дадут…

Молчание затягивалось и становилось невыносимым. Вот-вот у кого-то сдадут нервы.

— Я тебе так скажу, Пётр Ефимыч, - заговорил наконец секретарь, впервые обратившись к агитатору на “ты”. - в чужой-то монастырь со своим уставом не ходят. Начальство тебе велело с самогонкой бороться? Ну так борись! Тут мы со всем почтением. А вот в наш уклад не лезь. Нам-то всяко виднее, что сказка, а что нет. Лезут всякие матерьялисты со свиным рылом в калашный ряд, а потом у нас урожая нет да силки пустые!

— Простите, не понял…

— Русалка, хоть и пакостница, но полезная — она по полям, лугам да огородам весной кувыркается, и всё гуще растёт. А если она не придёт, так и посевам худо будет. - тихо пояснила Евдокия. - Мы её омут обходим стороной, вещи её не трогаем. А она весной подсобит.

— Вы ж видели, господин агитатор, какие тут леса. Буреломы непролазные! Ежели с лесовиком не подружишься, будешь всё время пустой приходить, а то и вовсе не вернёшься. Это я как охотник говорю. - подал голос молчавший доселе муж Анны.

— Товарищ агитатор, - машинально поправил Щукин. - Господ всех повывели.

— Товарищ, давай решим всё миром. - уже почти спокойно сказал Григорий Степанович. - Ночь переждём, а утром ты пойдёшь и положишь этот гребешок туда, откуда взял. И положишь ещё кусок мыла, только хорошего, душистого, в извинение. Есть у тебя такое?

Щукин согласно кивнул. В его чемодане как раз лежало нераспакованное огуречное мыло от фабрики Брокара. Ещё до революции его подарила одна милая особа. Хоть их пути-дорожки давно разошлись, агитатор сентиментальничал и берёг мыло для особого случая. Видимо, теперь случай настал.

— Уж сделай, как говорю, это ведь нетрудно. И так всем лучше будет. Договорились?

“Если на своём стоять буду, что толку? Это их не убедит. Крестьяне — народ упрямый. Тут надо с пониманием. А скандал устраивать — тоже не дело… Соглашусь, пожалуй. А потом сообщу по ведомству, что суеверия тут очень крепки, и надо усилить работу с населением.”

— Хорошо.

— Вот и славно! - взгляд секретаря потеплел. - Тогда утром тебя Павлушка и Никитка проводят. Не обессудь, Пётр Ефимыч, заодно и приглядят. Дельце сделаем, на том и мир.

— Конечно. Извините, товарищи, если вас обидел. Не хотел.

— Да чаво уж там, - проворчал секретарь, - вы человек чужой, нашего житья не знаете, вот и промахнулись. Ладно, давайте чай пить и на боковую. Завтра вставать рано.

Напряжение наконец спало.

Близнецы подвинулись обратно к столу, Анна сходила за ложкой, которую швырнул отец, а Евдокия стала расставлять чашки с блюдцами и вынула из буфета баранки.

Вскоре загудел самовар, и в избе сразу добавилось уюта и спокойствия.

***

В эту ночь в доме секретаря ложились спать, как в крепости, ждущей осады. Григорий Степанович лично прошёлся вдоль забора, приколотил две разболтавшиеся доски и запер ворота на все засовы. А маленькую запасную калитку для верности подпёр тяжеленной дубовой колодой, на которой обычно кололи дрова.

Евдокия тщательно закрыла все окна и ставни в доме. Потом она разбросала по двору сушёную полынь, а свежие крапивные и полынные пучки воткнула в стены рядом с воротами, крыльцом и окнами. Щукин поминутно чихал от назойливого горького запаха, но не спорил. Считают хозяева, что травы отпугнут русалку, и пускай.

— До ветру сейчас все сходите, чтоб ночью не припекло. - предупредил секретарь. - А то собак спущу, дом запру, и до утра уже никого наружу не выпущу.

Хихикая, члены семьи по очереди пошли выполнять совет хозяина.

Ещё раз проверив ставни, засовы и двери и убедившись, что все люди зашли внутрь, Григорий Степанович запер дом. Маленькая крепость была полностью готова к появлению недруга.

Всё семейство секретаря легло в большой избе, а Щукин ушёл в пристройку. Он разделся и лёг в кровать, но сон не шёл.

Агитатор мысленно прокручивал события дня и никак не мог их уложить в голове.

Сам Щукин не верил ни в бога, ни в чёрта, ни тем более в какую-то фольклорную нечисть. Никогда в жизни он не сталкивался с чем-то, способным поколебать его убеждение, что мир строго материален, а все сверхъестественные существа — выдумка невежественных людей или хитрых жрецов.

Однако он своими глазами видел ту девушку на камнях. И она была вполне реальной. Кто она? Местная дурочка или какая-нибудь сектантка? А может, это розыгрыш или провокация от местных? Но зачем?..

Щукин уже задрёмывал, как вдруг услышал звуки. Тихие шлепки, будто кто-то шёл мокрыми босыми ногами по двору. Собака тявкнула раз, другой и умолкла.

“Всё-таки пошёл кто-то в нужник, не утерпел”, - подумал агитатор. Он перевернулся на другой бок и приготовился было уснуть. Но прислушался и сел в кровати.

Шаги удалились, но не затихли совсем. А потом звук стал приближаться, но с другой стороны.

Кто-то обходил дом кругом!

Агитатор встал и на цыпочках, стараясь не потревожить скрипучие половицы, подошёл к двери и заглянул из пристройки в избу.

Все спали, только сочный храп нарушал тишину. Щукин невольно улыбнулся: “Какие рулады выводят! Так боялись русалки, а гляди-ка, дрыхнут!”. Пересчитав людей, агитатор убедился — все на месте.

Тогда кто бродит по двору?..

Щукин вернулся, достал из портфеля наган и зарядил его. Потом осторожно сел на стул рядом с окном и прислушался.

Снаружи по-прежнему кто-то ходил.

И к шагам теперь добавились поскрёбывания и постукивания. Неизвестный прощупывал стены и ставни, ища слабое место. И недовольно сопел, видимо, не находя его.

Вот странные звуки послышались совсем рядом! Ночной гость проверял окно пристройки. Поцарапался в ставни, задел пучки травы и отпрянул. Потом вернулся и стал ощупывать стену под окном, что-то бормоча, но так тихо, что нельзя было разобрать ни слова.

Щукин покрепче сжал рукоять нагана и постарался дышать тише. Правда, с сердцем так не получалось — оно продолжало колотиться как бешеное. В горле пересохло, на лбу выступила испарина.

Агитатор вовсе не был трусом. Он храбро воевал в Гражданскую и в своё время стойко переносил заключение в царской тюрьме. Случалось ему и драться с полицией, и удирать от карательного отряда казаков. И всегда Щукин сохранял рассудительность и держался бодро.

Но сейчас…

Эти вроде бы неопасные звуки снаружи пугали Щукина до одури.

Воздух в комнате будто сгустился и не проникал в лёгкие в полной мере. А стены и потолок комнаты, казалось, вот-вот начнут двигаться и прихлопнут агитатора, как мышь в ловушке.

Нестерпимо хотелось завопить во весь голос, выскочить во двор и глотнуть свежего ночного воздуха. В голове плавало какое-то мутное марево, и никак не получалось сосредоточиться даже на самой простой мысли.

Рукой, держащей наган, Щукин вытер пот со лба. Холодный металл барабана коснулся кожи, и это несколько отрезвило агитатора. Усилием воли он заставил себя вспомнить тюрьму и то, как они с товарищами передавали друг другу записки.

Марево в голове прояснилось, и страх несколько улёгся. Щукин глубоко вздохнул и ощутил, как стены перестают давить, и ему уже не хочется сломя голову бежать во двор.

Снаружи ночной гость тихо, но очень возмущённо завыл. Он перестал чувствовать страх и смятение человека, и это ему не понравилось.

А Щукин ещё больше ободрился.

Кто бы ни шастал по двору, он не получил, чего хотел. Царапанье, сопенье и прочие звуки стихли.

Агитатор прильнул к щели в ставнях. Ночь была лунная, и он увидел угол сарая и кусок пустого двора. Вдруг наискось через двор метнулась какая-то фигура, перемахнула через забор и исчезла.

Через щель было видно немного, да и это существо удрало слишком быстро. Но Щукин был уверен, что оно бежало на двух ногах, хоть и по-обезьяньи низко опустив руки. А длинные, до самой земли волосы существа скрывали очертания тела.

Агитатор шёпотом выругался, причём весьма грязно.

— Что в этом Подлесном творится?! Лучше б они тут в каждой избе самогон гнали и пили до посинения, - в сердцах сказал он.

Агитатор ещё раз прислушался. Дворовые собаки затеяли возню из-за косточки, но в остальном было тихо.

Щукин положил наган на стол и только сейчас почувствовал, насколько он устал и хочет спать. А ещё — как нога и бок затекли от напряжённого сидения в неудобной позе.

Широко зевнув, Щукин повалился на кровать. Все разбирательства и мысли по поводу странного ночного гостя он решил оставить на потом. А сейчас — спать, немедленно!

Едва голова коснулась подушки, агитатор уснул. Правда, спал он некрепко, и до самого утра ему снилась всякая дрянь. То видел он старшего надзирателя Кобылина, который замахивался на агитатора знаменитой нагайкой из засушенного воловьего ствола, то снились ему дымящиеся руины, то мутная вода, из которой высовывались чьи-то щупальца…

***

Едва начало светать, как в пристройку вошёл Григорий Степанович и бесцеремонно потряс Щукина за плечо.

— Вставай, пора! Гребешок и мыло не забудь, да одёжу сменную.

Щукин, ворча, поднялся. Голова гудела, в глаза будто песка насыпали. Меньше всего ему хотелось сейчас вставать, тем более куда-то идти. Но раз обещал, приходится держать слово.

В избе уже все проснулись. Евдокия хлопотала во дворе, Анна с мужем умывались. Хмурые близнецы поминутно зевали и почёсывали за воротом рубахи, но уже были полностью готовы.

— На лодке подойдёте поближе, а до самих каменьев ты вплавь, - наставлял Григорий Степанович, - но в воде долго не болтайся! А то она за ноги — хвать, только пузыри и останутся.

Сонный агитатор кивал и не спорил. Не стал он и спрашивать у семьи секретаря, как им спалось и слышали ли они что-нибудь ночью. Сперва надо отнести вещи, отоспаться, а уже потом поговорим…

Все вышли из избы. Агитатор зябко поёжился: было свежо. Пока шли по двору, Щукин пытался рассмотреть, оставило ли ночное существо следы. Но в синих рассветных сумерках ещё ничего нельзя было разглядеть.

— Ну, давайте там! Удачи! - сказал на прощание Григорий Степанович и запер ворота.

А близнецы и агитатор двинулись к берегу реки, за лодкой.

Пока пришли на место, пока отвязали лодку и поплыли, уже рассвело. Близнецы молча налегали на вёсла, а агитатору только и оставалось, что сидеть и любоваться пейзажем.

Над гладью реки легко плыла туманная дымка. Небо было ясным, только на востоке висели облачка, и из них поднималось ласковое золотое солнце. По берегам сверкала нарядная, будто умытая, зелень. Над лесом и лугами звучал громкий птичий хор, приветствующий новый день.

Было чем залюбоваться!

Но вот впереди показались старый мост и торчащие из воды валуны.

— У камышей встанем на якорь, - нарушил наконец молчание один из близнецов, - и вас подождём. А вы плывите, только осторожно.

— Хорошо.

Пока близнецы подводили лодку к нужному месту, пока останавливались, агитатор разделся и попробовал рукой воду. Да уж, не баня!.. Свежо!

— Ну всё, я пошёл.

Щукин соскользнул в воду. Тело сначала запротестовало от такого издевательства, по рукам и ногам прошла дрожь, дыхание перехватило от холода. Но, сделав круг-другой вокруг лодки, Щукин вполне разогрелся. Взяв злополучный гребень и мыло, он поплыл к валунам посередине реки.

Вот он уже на месте.

Подтянувшись на руках, агитатор сел на камни и положил гребешок и мыло в выемку валуна, подальше от воды. Потом махнул рукой близнецам: всё, сделано!

Те дружно заулыбались и помахали в ответ, мол, возвращайся.

Но с валунов открывался такой замечательный вид, что Щукин не смог отказать себе в удовольствии посидеть здесь ещё немного и полюбоваться рекой и лесом.

Вдруг справа раздался громкий всплеск.

Щукин повернулся и аж подпрыгнул на месте: из воды торчала женская голова! Вслед за ней показались и плечи.

Приподнявшись из воды, та самая вчерашняя девушка с любопытством разглядывала агитатора. Её волосы и черты миловидного лица были вполне человеческими, а вот глаза… Круглые и выпуклые, как у рыбы, с большим чёрным зрачком на жёлто-оранжевом фоне.

Девушка приветливо улыбнулась, и во рту у неё агитатор успел заметить игольчатые, как у щуки, зубы.

— Не может быть! Русалок не бывает! - вырвалось у мужчины.

— А как же я? - удивилась девушка.

Щукин был так ошарашен, что и не понял, как незнакомка выбралась из воды. Раз — и вот она уже стоит рядом, на камнях.

Ростом она была чуть выше Щукина. Длинные — до самых пяток! — роскошные волосы окутывали её тело, словно плащ. Ни одежды, ни обуви на русалке не было.

Кокетливым движением она отбросила волосы назад и предстала перед агитатором во всём великолепии.

Все формы и изгибы её тела были ровно такими, чтобы волновать и восхищать и при этом не казаться вульгарными. Округлые плечи, пышная грудь, тонкая талия и умопомрачительный изгиб бёдер, между которыми темнел нескромный треугольничек.

Окажись тут сейчас и Венера Милосская, и Венера кисти Боттичелли, и Афродита с картины Дрейпера — все они, поглядев на соперницу, завернулись бы в покрывало и ушли, признав поражение. Русалка была не просто красива, она ещё и казалась чистой страстью, воплощением природной любовной тяги, что не ведает стыда и глупых страданий.

У Щукина перехватило дыхание. Завороженный, он смотрел только на русалку, и весь мир вокруг исчез. Выстрели сейчас кто-нибудь прямо у него над ухом из нагана, он и не заметил бы.

Кокетливо улыбнувшись, русалка подошла вплотную и села напротив агитатора, сложив ноги по-турецки.

— Спасибо, что вернул мой гребешок. Я очень расстроилась и разозлилась, когда поняла, что ты его забрал. Это мой любимый гребешок, он у меня давно, с самого… Когда же, когда же…

Пока русалка вспоминала, когда у неё появился гребень, Щукин пришёл в себя. Он глянул на близнецов в лодке — те отчаянно махали руками и делали неприличные жесты. Агитатор помахал в ответ, мол, уже иду.

Но любопытство пересилило, и он остался на месте.

— Так это ты ночью к Григорию Степановичу приходила, в окна скреблась?

— Я. - пожала плечами русалка. - Если бы у тебя забрали любимую вещь, разве ты не пытался бы её вернуть?

— Пытался б, конечно.

— Вот, я и пришла.

— А ты и мылом пользуешься?

— Конечно! Особенно я розовое люблю, но что-то его давно не приносили. Но огуречное мне тоже нравится.

— А как тебя зовут? Ты правда в омуте под мостом живёшь? И откуда ты вообще появилась?

Щукин смутно помнил из книг Гоголя, что русалками становятся девушки, которые утонули, и вроде им полагалось быть в длинных белых одеяниях. А эта и выглядит вполне живой, и без одежды обходится, и имеет некоторые рыбьи черты. Другой вид разумных существ? Кто она вообще? Эх, сюда бы какого-нибудь учёного!..

— Ишь какой шустрый! Ты сам-то кто таков? Я тебя среди деревенских не видела.

— А я из города. Пётр Щукин меня зовут, приехал агитационной работой заниматься.

— Какой работой?

— Агитационной. Ну, рассказываю местным, что нехорошо водку дома гнать и пьянствовать.

— Ааааа… - протянула русалка, и в её голосе прозвучало уважение. - Только вряд ли они тебя послушают.

— Сразу, может, и не послушают. Но всё равно, надо с населением работать, объяснять. Кстати… я-то тебе своё имя сказал. Уж и ты представься.

Улыбка на лице русалки померкла, будто ей пришлось вспомнить что-то неприятное.

— Беляной меня звали. Только давно это было… Теперь уж не зовут.

— А ты здесь с каких пор живёшь?

— Я не помню. - печально сказала русалка. - Иногда мне снится, что я жила в деревне. Но не знаю, было ли это взаправду. Кажется, я всегда была в реке. Здесь хорошо. Знаешь, рыбья чешуя сверкает, прямо как драгоценные камни! Когда плыву в стайке рыб, то представляю, что я в царской сокровищнице… А кто сейчас в Москве царь?

Агитатор, не сдержавшись, хмыкнул.

— Нет больше царей. Теперь рабочие люди сами собой правят, социализм строят.

Новость об отсутствии царей ошарашила русалку. Она хлопала глазами и открывала рот, будто хотела что-то сказать, но не могла подобрать слов и закрывала его снова.

— В моей реке всё по-старому, а снаружи вон что творится. - сказала она наконец.

— А ты какого царя помнишь? - не отставал Щукин, надеясь вызнать у русалки хоть что-то конкретное.

Но она молчала, накручивая локон волос на палец и глядя куда-то вниз. Кажется, русалка потеряла интерес и к разговору, и к самому агитатору.

Щукин посмотрел на близнецов в лодке. Те хватались за вёсла, корчили зверские рожи и проводили ладонью по шее, мол, совсем караул.

— Ладно, Беляна, мне пора. Не сердись, пожалуйста, из-за гребешка, я его не со зла взял. Я ж не думал, что ты… в реке живёшь. Теперь всё, вернул с прибытком. Ну, счастливо оставаться!

Русалка подняла голову, и в её оранжево-жёлтых глазах на миг мелькнуло что-то хищное.

— Стой, Петя! Не так скоро. Отгадай-ка сперва мою загадку.

— Какую ещё загадку, зачем?Так надо. Отгадаешь — получишь награду. У меня и жемчуга есть, и кольца золотые, и цепочки.

“С утопленников поди всё снято”, - мелькнуло в голове у агитатора.

— А если не отгадаю?

— А если нет, то моим навеки станешь.

Щукин вдруг почувствовал себя актёром, который играет в каком-то дурном спектакле, но не может уйти со сцены и вынужден подыгрывать другим артистам, путающим роли и слова.

— Мне ничего не надо, Беляна. И отгадывать не буду, уж извини. А теперь всё, мне пора. До свидания! Меня ждут.

— Не дождутся!

Русалка толкнула агитатора, и тот, не удержавшись на камнях, рухнул в реку, подняв целый фонтан брызг. Следом за ним прыгнула русалка.

Оказавшись в воде, она оплела Щукина руками и ногами, не давая ему всплыть на поверхность, и потянула вниз, в сумеречную речную глубину.

Агитатор старался сбросить русалку, но она оказалась очень ловкой и сильной, и избавиться от таких объятий было невозможно. Он попытался ударить её головой в лицо, но та уклонилась и только злорадно оскалилась, показав острые, как бритвы, щучьи зубы.

В груди давило, кровь отбойным молотком стучала в голове. Нестерпимо хотелось сделать вдох, но желанная поверхность воды медленно отдалялась. Проклятая русалка побеждала.

Агитатор запаниковал и забился в корчах, тратя последние крохи воздуха. Он рефлекторно сделал вдох, и вода попала в лёгкие. В груди и в спине будто зажёгся кузнечный горн. Мужчина зашёлся неудержимым кашлем, и вода уже свободно влилась в его тело.

В глазах потемнело, и сознание агитатора погасло.

***

— Давай, Никита! На колено его пузом положи, пущай вытечет.

— Фу, у него розовая пена носом идёт!

— Значит, живой ещё. Держи платок. Ну как, дышит?

…Возвращение к жизни оказалось весьма болезненным. Всё тело ныло и отказывалось слушаться, в груди горело. Голоса близнецов Щукин слышал приглушённо, будто издалека.

Рот наполнился чем-то кислым, и агитатора вырвало. Стоя на четвереньках и отчаянно кашляя, он извергал из себя мерзкую смесь речной воды и ила.

Рвота прекратилась, и Щукину сразу стало легче. С помощью близнецов он поднялся на ноги. Его шатало, но стоять он вполне мог.

— Как себя чувствуете, Пётр Ефимыч?

— Ох… Вроде жив. - ответил Щукин, и ему стало стыдно, что он так и не запомнил, как различать братьев и кто из них кто.

— Мы это, веслом шутиху-то отогнали и вас достали. Чего вы с ней лясы точили, вас же звали обратно! Уж и так вам махали и этак. - с укоризной сказал один из близнецов, весь мокрый с головы до ног.

“Наверное, он за мной в речку нырял”, - пристыженно подумал агитатор.

— Спасибо вам, парни! По гроб ваш должник буду!

Щукин пожал каждому руку и рассыпался в благодарностях. Братья смущались и бормотали: “Да ладно, чаво уж там”.

— Ну что, домой? Сможете идти-то, Пётр Ефимыч? Чай, на лодке теперь не поедем, пешком до деревни пойдём.

Агитатор посмотрел на валуны. Сейчас там было пусто, и, кажется, не найти было лучше места, чтобы нежиться на утреннем солнышке и любоваться рекой… Щукина всего передёрнуло, и он сказал:

— Да, лучше так, ножками.

Едва компания вошла в ворота секретарского дома, все набросились на них с вопросами. Близнецы, явно подражая степенной манере отца, рассказывали, как было дело, а Щукин в нужных местах поддакивал.

После того, как все поудивлялись, поохали и пощупали чудом спасённого агитатора, секретарь сельсовета заявил с плохо скрываемым торжеством:

— А я же говорил! Я ведь вам, Пётр Ефимыч, сразу сказал: “Осторожнее! Положите всё на камень, и сразу назад”. А вы с ней любезничать вздумали, расспрашивать!

— Виноват, виноват, - развёл руками Щукин, - вы были правы, Григорий Степанович. Но уж очень любопытно было! Я ведь всегда думал, что это всё сказки, суеверия… А тут вживую! Это другой вид разумных существ? Сколько их, откуда берутся?

— Да пёс знает, - пожал плечами секретарь, - русалка вроде тут одна, и она в речке с давних времён обитает. Прадед мой ещё про неё рассказывал. А ему — старшие.

Все помолчали. А потом Евдокия взяла Щукина за рукав и решительно потянула в избу:

— Еда стынет! Вас только и ждали, чтобы за стол сесть.

После завтрака и чая с ватрушками агитатор в компании Григория Степановича отправился в сельский клуб. Он хотел вечером устроить здесь лекцию о вреде пьянства. Русалки русалками, а бездельничать агитатор не собирался. Раз уж застрял на пару дней в Подлесном, надо использовать это время с пользой.

В конце концов, идёт неделя борьбы с самогонкой!

Секретарь сельсовета всю дорогу был рассеян и как-то задумчив. Улучив момент, когда никого рядом не было, он сказал агитатору:

— Дорогой Пётр Ефимович! У меня к вам большая просьба.

— Какая?

— Вы в отчётах своих про русалку нашу не пишите, пожалуйста. Вы же наверняка по ведомству дальше отчитаться должны.

— Да, должен. А почему не писать?

— Ну дык… Она к агитации никак не относится, самогон не варит и не пьёт. Чего про неё писать? А так понаедут проверяющие всякие, учёные, ещё незнамо кто. Не дадут простому селянину жить спокойно. И было б из-за чего! Да вам и не поверят, про русалку-то.

— Ну, это уже моя забота, поверят или нет. А почему вы так боитесь проверок и приезжих, дражайший Григорий Степаныч? Есть повод?

Агитатор прищурился, глядя на секретаря, и тот ощутил, как по спине пробегает нехороший холодок. Цепкий стал взгляд у Щукина, жёсткий.

— Не боюсь, чего мне… С бумагами порядок, да и по хозяйству всё хорошо. И я человек маленький, это Гаврила Ильич у нас председатель. А я вас просто прошу, по-человечески прошу, товарищ Щукин, не пишите в бумагах про русалку и не зовите учёных. Весна на дворе, посевная, дел по горло. Страну поднимать надо. До русалки ли тут? Сидит она в реке и пусть сидит.

Видя, что Щукин колеблется, секретарь применил главный козырь:

— Мои-то сыновья жизнь вам спасли. Вот за это и промолчите, а?

— Хорошо, - сдался агитатор. - Не очень понимаю, почему вы так настаиваете, но ладно. Пусть будет по-вашему. Про русалку ни слова не скажу. Но имейте в виду, когда меня спросят об обстановке, я намекну, что здесь творится странное.

— Это уж ваше дело. Спасибо, что уважили мою просьбу.

— Не за что. Не бойтесь, буду молчать про русалку. Буду нем, как рыба.

И мужчины пожали друг другу руки, закрепляя договор.

…После обеда из соседнего села приехала на телеге агитбригада: двое, мужчина и женщина. Их-то ждал Щукин. И с ними, после того, как прочёл отличную лекцию о вреде пьянства, тем же вечером уехал. Провожать гостей вышло чуть ли не всё население Подлесного.

Как и день назад, люди столпились у околицы и смотрели, как телега пересекает новый мост, потом взбирается на пригорок…

— Кажись, уехали. Надеюсь, больше никакую холеру нам не принесёт. Что скажешь, Гаврила Ильич? - спросил кузнец.

— Теперь-то можно обратно поставить? Я уж два дня не пивши, изнемог в борьбе. Сдаваться пора! - поддержал кузнеца друг с нерешительным голосом.

Но председатель, важно дымивший самокруткой, только покосился на них и ничего не сказал. Рядом с председателем стоял секретарь, тоже молчал и думал о своём.

А думал он о том, что всё вокруг меняется, и часто до неузнаваемости. Всё теперь по-новому, по-другому. Люди-то не всегда понимают, что к чему, и не всегда вписываются в новый мир. А существа, что веками жили бок о бок с людьми, и подавно… Волшебство старого мира исчезает, растворяется в железной поступи прогресса.

Может ли умереть, к примеру, леший или русалка? Как знать, как знать… Но люди перестают в них верить, рассказывать о них истории, бояться этих существ и уважать их. Ни один деревенский не стал бы долго болтать с русалкой и задавать ей кучу вопросов, как это делал агитатор Щукин. Чем русалку и разозлил, и она попыталась его утопить.

Григорий Степанович не отрицал прогресса. Он понимал важность изменений и понимал, какие блага несёт в тяжёлую крестьянскую жизнь новый мир. Но он не хотел, чтобы какие-то чужие люди шарились в реке и донимали русалку вопросами, тем более измеряли её, брали анализы или что там делают в таких случаях учёные. Хоть и нечисть, а своя.

А ещё Григорию Степановичу рассказывали старшие, что когда-то давно его прапра, и ещё много раз пра- бабушка, будучи юной девушкой, утонула в этой самой реке. И секретарю очень хотелось верить, что одна из его предков продолжает жить, пусть даже в облике русалки.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Сухой закон и борьба с пьянством. Ещё с 1914 года, с началом Первой мировой войны, был издан императорский указ о запрещении производства и продажи всех видов алкогольной продукции на территории Российской империи. Позже запрет был продлён до конца войны.

Придя к власти, большевики борьбу с алкоголем поддержали. С декабря 1917 года Советское правительство продлило запрет на торговлю водкой. А в 1919 году вышло постановление «О воспрещении на территории страны изготовления и продажи спирта, крепких напитков и не относящихся к напиткам спиртосодержащих веществ», и оно предусматривало строгое наказание за изготовление и продажу алкоголя.

Но, начиная с 1920 года, началось постепенное смягчение. Сначала разрешили изготавливать и продавать некрепкие виноградные вина, потом разрешили продажу пива. Ну а в 1925 году был снят запрет на водку. А самогоноварение в домашних условиях было под запретом.

Герберт Джеймс Дрейпер (1863—1920) — английский художник, известен образами из мифологии и античной литературы. В рассказе упоминается его картина “Жемчуг Афродиты” 1907 года. На ней богиня любви примеряет жемчужные бусы.

Венера Милосская — древнегреческая скульптура, созданная между 130 и 100 годами до нашей эры. Статуя из белого мрамора изображает богиню любви, придерживающую одеяния.

Сандро Боттичелли — итальянский художник эпохи Возрождения. Его картина “Рождение Венеры” показывает обнажённую богиню любви Венеру, которая родилась из пены морской и плывёт к берегу на раковине.

«Брокар и Ко» — одна из крупнейших парфюмерно-косметических фирм Российской империи. Была основана Генрихом Афанасьевичем Брокаром в 1864 году, работала вплоть до 1917 года. Была национализирована и возобновила работу в 1918 году, а в 1922 году получила название “Новая Заря”. Пожалуй, самые известные духи этой фабрики — “Красная Москва”.