Табор уходит в вечность

От Днестра до Петербурга не близко. Особливо по пыльным и извилистым дорогам первой трети девятнадцатого века. Цыганский табор добрался до окрестностей Чёрной речки в аккурат после Крещенских морозов января 1837 года. Когда в крови бурлят песни и танцы, зимний холод не страшен. Цыгане разбили шатры, ковали запалили свои кузни. На треногах над жаркими кострами забурлили котлы с ароматной горячей похлёбкой. Кто-то присматривался к коням по ближайшим пригородам, кто-то гадал, раскинув карты. кто-то перебирал струны гитары, пел... кто-то учил плясать медведя. Одна из цыганок - совсем молоденькая, четырнадцатилетняя Радка кормила грудью крохотную новорождённую Изергиль. Ватагами уходили в город - петь по кабакам и ресторанам, гадать по картам и линиям руки, отводить глаза и тискать кошельки с увесистым золотом и серебром...

27 января (по старому стилю) несколько саней остановились недалеко от табора. Лощёные господа: военные и статские съехались решать пистолетными пулями вопросы чести. Одного из них, маленького, смуглого, кучерявого с бакенбардами таборяне узнали. Барин-Саша зажигал в их таборе в низовьях Днестра пятнадцать лет назад. Ах как зажигал там и тогда этот барин - молодой, красивый... Не одно цыганское сердце дрогнуло перед его напором. Не устояло и сердце, да и тело матери Радки - Земфиры. Радка была плодом нескольких ночей страсти молодого поэта и волоокой цыганки. Земфира слышала, что Барин-Саша даже написал стихи про те жаркие летние ночи...

"Цыганы шумною толпой

По Бессарабии кочуют.

Они сегодня над рекой

В шатрах изодранных ночуют.

Как вольность, весел их ночлег

И мирный сон под небесами..."

Земфира, погрузневшая с тех пор, и узнала своего бывшего возлюбленного. Сейчас он стоял и целился из пистолета высокого белокурого военного. А военный целил в Барина-Сашу. Грохнуло. Белый дым окутал пистолет военного. Барин-Саша упал на шинель. К нему бросились секунданты, но он остановил их движением руки.

- Я в силах стрелять!

Барин-Саша поднял пистолет и выстрелил в противника . Белокурый военный упал. Но споро поднялся - простреленная рука, два сломанных ребра и всё... Земфира из-за кустов видела, как Тень Смерти перетекла из-за спины белокурого противника и склонилась над Барином-Сашей. Тёмные нити потянулись от её призрачной фигуры к телу поэта. Смерть склонилась над Барином-Сашей и поцеловала прямо в губы. Не видевшие ничего этого секунданты бережно перенесли Барина-Сашу в сани и увезли с места дуэли. Они ещё на что-то надеялись. Но Земфира знала - тот, кого поцеловала сама Смерть, обречён.

На исходе 28 января, когда в квартире на Мойке уже царил траурный дух, надежды не оставалось, а обмётанные сухим жаром губы Пушкина беззвучно просили мочёной морошки, в дверь квартиры требовательно позвонили. прислуга не желала пускать в квартиру похожих на разряженных ворон непонятных цыганок в цветистых шалях поверх потрёпанных шуб и салопов. Но в глазах и голосах цыганок (среди них была и Радка с крохой Изергиль) во главе с Земфирой было столько напора, что отступили и слуги, и жена Барина-Саши Наталья Николаевна.

Земфира вошла в комнату, где на смертном одре лежал поэт. У постели на призрачном стуле сидела и ждала Смерть. Она поняла, что Земфира видит её. Хмыкнула.

- Зря пришла, твой час ещё не настал.

- Знаю. Я пришла отыграть его у тебя.

Земфира достала из-за пояса две колоды карт.

- Давно я так не хохотала, - отсмеявшись сказала цыганке Смерть.

- Боишься проиграть?

- Я Смерть, чего мне бояться.

- Тогда раскинем картишки?

Смерть оказалась азартной. Они играли всю ночь. И цыганка отыграла жизнь поэта.

- Карточный долг - долг чести, - Смерть признала своё поражение.

Но ставит условие: для всех Пушкин должен умереть.

Отпевали и хоронили Александра Сергеевича Пушкина, камергера и титулярного советника в закрытом гробу. Табор откочевал обратно в Бессарабию, откочевал с ним и новый цыган - Алеко. Ну. подумаешь, прибился к табору одинокий цыган. А что Земфира пригрела его в своём шатре, так жизнь она такая. И первые сказки маленькая Изергиль услышала из уст деда. Сказки были такие запоминающиеся, что через много-много лет рассказала она их босяку Алексею Пешкову (или как он сам называл себя тогда Иегудилу Хламиде) будущему Максиму Горькому.