Табуретка

"...не нужно золота ему,
когда простой продукт имеет..."
(Пушкин, "Евгений Онегин")

Я человек, можно сказать, спокойный, без всяких этих крайностей. Не революционер и не скандалист. Живу тихо. Работаю. Чай пью с сахаром.

И вот недавно у меня случилось небольшое хозяйственное мероприятие.

Сломалась табуретка.

Ножка, понимаете ли, разболталась. Причём не так чтобы от старости — табуретка хорошая, ещё с тех времён, когда мебель делали на совесть. Но жизнь у неё нервная: на неё то жена всей своей красотой садится, то племянник с разбега плюхается.

Ну, думаю, что же. Возьму отвёртку, подкручу. Нашёл я в кладовке стальной уголок от старого шкафа (совместное производство фабрик Щорса и Тейка), два винта с гайками, и за полчаса сделал, можно сказать, капитальный ремонт. Даже сам удивился. Сел — держит. Покачался — держит. Красота.

И тут заходит сосед Петров. Вообще-то, он даже по паспорту Водкин, не говоря о сути характера, вот и зовём его в честь художника.

Посмотрел на табуретку и сразу говорит:

— Это что у вас?

Я говорю:

— Табуретка.

— Я вижу, что табуретка. Я спрашиваю: что вы с ней сделали?

— Отремонтировал, — говорю. — Укрепил.

Он даже отступил немного.

— Сам?

— Сам.

Петров посмотрел на меня с некоторым уважением, но и с опаской.

— Это, — говорит, — вы зря.

— Почему зря?

— Потому что сейчас так не делают.

— А как делают?

— Сейчас вызывают мастера. Или покупают новую.

— Так она же всего на два винта, — говорю. — Делов на двадцать минут.

— Неважно, — говорит Петров. — Есть порядок.

И ушёл, но как-то задумчиво.

Через час приходит управдом Ковбаса, они с Водкиным закусывают вместе. Всё время отмечают очередное название: жилконтора, ЖЭК, управляющая компания, ТСЖ... есть у людей повод. Счастливые.

И сразу с порога, строго так:

— Нам поступил сигнал.

— Какой сигнал?

— Что вы производите самостоятельный ремонт мебели.

Я говорю:
— Да какой там ремонт? Так, мелкое подкручивание. Уголок приладил.

Он посмотрел на табуретку. Обошёл вокруг неё, как следователь вокруг трупа. Взглядом только что меловой контур не нарисовал.

— Это уже конструктивное вмешательство.

— Да какое вмешательство? Я же просто два винта…

— Вот! — говорит управдом и поднимает палец. — Вы сами говорите: винты. Сами. А должны были через сервис.

Тут Петров выглядывает из-за косяка и добавляет:

— Я же говорил, сейчас так не принято.

Его собутыльник Ковбаса кивает:

— Для этого существуют специалисты. И сертифицированные материалы. А уголок у вас откуда?

— Из Риги. От шкафа, в смысле, — говорю. — Старый шкаф разбирал, вот и остался.

— А документы на шкаф есть?

— На шкаф? — я аж поперхнулся. — Это ж ещё при советской власти покупали.

Управдом многозначительно посмотрел на Петрова. Петров покачал головой, мол, темное дело.

— Ладно, — говорит управдом. — С табуреткой пока ясно. Ждите.

И ушли.

Я, честно говоря, растерялся. Сижу на табуретке. Табуретка крепкая. Но настроение уже какое-то шаткое.

На следующий день дело приняло, прямо скажем, серьёзный оборот.

Утром пришёл человек из ЖЭКа или как там он теперь называется. С рулеткой и блокнотом. Посмотрел на табуретку, покрутил её, постучал ногтем по уголку и говорит:

— Акт будем составлять. О самовольном укреплении мебели.

Тут же подтянулся второй — из службы бытового сервиса. С планшетом.

— Вы, — говорит, — должны были подать заявку. Мы бы прислали мастера. Он бы всё сделал по правилам, с чеком и гарантией.

— Так я же её уже…

— Вот именно, — говорит он. — Нарушили порядок оказания услуг.

Я говорю:

— Господа, табуретка же стоит. Хотите — садитесь. Проверьте.

Никто садиться не стал. Брезгуют.

Зато к обеду пришли ещё двое. Один из отдела сертификации мебели, второй — из службы безопасности бытовых конструкций. Они долго смотрели на уголок, совещались, потом спрашивают:

— А уголок где приобретён?

— Я ж говорю: от шкафа. Старый уголок, ещё рижский, между прочим.

— Без паспорта?

— У шкафа? Нет. И шкаф уже того... разобрали.

Тут они переглянулись.

— Дело серьёзное. Материал неизвестного происхождения, встроен в предмет мебели кустарным способом. Это вам не шутки.

К вечеру во дворе уже стояла машина с мигалкой. Приехали люди посолиднее, в штатском. Один, с усталыми глазами полковника, которому никто не пишет, сел на табуретку (первый, кто на неё сел после меня!), вздохнул и говорит:

— Поступила информация о нарушении экономического баланса.

Я спрашиваю:

— Это из-за табуретки?

— Именно.

— Но она же… просто табуретка.

— Вы произвели ремонт вне системы платных услуг.

— Произвёл.

— И при этом не оплатили работу специалиста.

— Не оплатил.

— И не приобрели новую табуретку в магазине, тем самым не поддержали отечественного производителя и торговую сеть.

— Не приобрёл.

Тут он тяжело вздохнул и посмотрел на меня, как на тяжелобольного.

— Понимаете ли вы, гражданин, какие последствия могут быть, если каждый начнёт сам чинить свои табуретки? Кто тогда будет работать в мебельных сервисах? Кто будет получать зарплату, платить налоги? А если все будут прикручивать шланги в машинах какими-то хомутиками, кто тогда пойдёт в автосервис? Экономика, понимаете, это вам не игрушки. Это система.

Я молчал. Мне уже было страшно.

Ночью меня растолкали, и можно сказать, аккуратно пригласили в одно место. Петров и Ковбаса стояли в углу понятыми. Без наручников, но настойчиво посадили в машину и повезли.

Сижу в кабинете. Большой стол. Флаг. Портрет. И вдруг открывается дверь.

Заходит Сам. Тот, что на портрете. Садится напротив, смотрит на меня внимательно и говорит очень спокойно:

— Ну что же вы, гражданин хороший. До самого верху достучались.

Я молчу. Язык отсох.

Он берёт папку.

— Табуретка, уголок от рижского шкафа, два винта М6, гайки, шайбы… Всё верно?

— Верно, Владимир Владимирович, — шепчу.

Он кивает.

— Понимаете, в чём дело. Мы же не против табуреток. Мы сами за табуретки.

Я говорю:

— Я тоже не против.

— И даже не против ремонта.

— Вот и хорошо, — говорю, а сам думаю: может, отпустит?

Он слегка улыбается, но как-то грустно.

— Но есть, гражданин, основы современного общества. Незыблемые.

Я насторожился.

— Представьте, — говорит он, — если каждый начнёт сам чинить вещи. Починит табуретку, прикрутит шланг, подошьёт валенки. Любите Русланову?...

Я задумался. Представил.

— Ну люблю... — говорю.

— Так кто же тогда будет работать в сервисных центрах? На СТО? На обувных фабриках? А если они не будут работать, кто будет покупать хлеб в магазине? А если никто не будет покупать хлеб, что станет с хлебозаводом? А если встанет хлебозавод, что станет с народом?

Тут я совсем растерялся. Про хлеб я как-то не подумал.

— Экономика, — говорит он мягко, но внушительно, — вещь хрупкая. Это вам не табуретка. Тут всё взаимосвязано. Нельзя просто так взять и выпасть из системы. Не надо ломать то, что строилось годами. Вот мы с Дональдом вчера... но это к делу не относится.

Потом он встал, закрыл папку и добавил по-отечески:

— Вы человек, видно, неплохой. Работящий. Рукастый. Такие нам нужны. Но в рамках системы. Понимаете? В рамках. Табуретку свою заберите. Но больше так не делайте.

Я говорю:

— А если снова разболтается?

Он подумал. Посмотрел куда-то в окно, на ночную Москву.

— Тогда, — говорит, — купите новую. В магазине. С чеком. Или вызовите мастера. Пусть он её чинит. Или пусть не чинит, а просто выпишет акт на утилизацию. А ещё лучше, оформитесь самозанятым, платите налог, отчитывайтесь... Главное — чтобы деньги крутились. Чтобы система работала. Вы меня понимаете?

Я кивнул. Чего уж тут не понять.

Отпустили меня. Вернули табуретку.

И знаете, я на этой табуретке почти не сидел. Так и простояла она у стены в углу. Крепкая, между прочим, зараза. Уголок рижский держит мёртво. Но, честно говоря, садиться на неё страшновато. Вдруг опять что не так?

А вчера приходили из комиссии, которая приезжала ещё до того, как меня к Самому возили. Повесили на спинку (хотя у табуретки нет спинки, но они пластиковую с сертификатом привязали) бумажку на шпагате. На плотной бумаге. С печатью.
«Объект самовольной модернизации.
До выяснения обстоятельств не использовать».

Сосед Петров посмотрел, почесал затылок и говорит:

— Вот видите. А вы говорили — просто табуретка. А она вон как — объект.

А сегодня утром я заметил ещё одну бумажку. Маленькую, сбоку приклеили.
«Взять на учёт как опытный образец кустарного промысла в условиях современной экономики».

И инвентарный номер. Просто так не выбросишь. Я и не выбросил. Выставил посреди двора.

Теперь к нам во двор иногда приходят люди. Стоят вокруг табуретки. Фотографируют. Шепчутся. Кто в очках, кто с бородкой, кто с портфелями. Смотрят на этот уголок, головой качают.

— Теоретически, — говорят, — если каждый начнёт так делать… это же может… понимаете? Цепная реакция. Коллапс сферы услуг. Хотя...

Но вслух они этого не договаривают.

Оглядываются.

Потому что вещь, конечно, простая — табуретка. А последствия, видите ли, неизвестные.

Я теперь мимо неё хожу осторожно. Бочком. Петров (Водкин) с Ковбасой посменно её охраняют, но сидят на казённой лавочке. Уважают систему.

И правильно. Система, она, знаете, тоже жить хочет. Ей наши винты и уголки — как нож острый. Так что вы уж сами, если что, вызывайте мастеров. Не будьте как я. Не трогайте основы.

А то ведь так недалеко и начать самим хлеб печь без хлебозавода... или там, майонез сбивать...

Не ломайте мир, граждане!