Так себе наемники 2. Инцидент в Эшверне

Порт-Вереро в предрассветный час был пуст и пах гнилью. Дерево причалов стонало под грузом, воздух вис густой смесью сладковатой вони от тухлой рыбы и машинного масла. Деймос шёл быстро, принюхиваясь: в этой вони всегда скрывался запах работы.

Заказ был простым до оскорбительности. Местный гильдейский босс, раздражённый наглостью молодого конкурента, захотел преподать тому «урок». Не смерти — это выходило дорого и политически опасно. Нужно было что-то унизительное, липкое. Чтобы юнец почувствовал шаткость всего, что построил.

«Элегантно, — пробормотал Деймос, чертя в пыльном воздухе сарая невидимые схемы. — Никакой крови. Поэзия естественного хаоса. Крысы».

Идея казалась изящной. Портовые крысы — стихийное бедствие, часть пейзажа. Они портят товар, грызут провода, вызывают пожары. Нужно лишь… направить их. Поймать с десяток упитанных тварей, привязать к хвостам тлеющие угли особого трутовика и выпустить у вентиляции склада. Испуганные, они рванут в свои гнёзда в тюках с шёлком. Искра. Локальный, досадный пожар. Никаких улик — только пепел и всеобщее презрение.

Ронарт, чей прагматизм был крепок, как его собственные кости, смотрел на клетку с мечущимися тенями.
— Они сожрут эти угли от страха, — сказал он глухо. — Или задавят их в опилках. Или побегут не туда. Это не план, Деймос. Это коллекция дурацких случайностей.
— Заткнись и держи, — отрезала Дагна, ловко завязывая узел на скользком хвосте. Её интересовала механика дела, а не возможные последствия.

Последствия наступили мгновенно. Как только заслонка клетки упала, их «образцовая» крыса метнулась не в тёмный лаз вентиляции, а вверх по стене. Словно чёрный демон, она взлетела на крышу соседнего склада — старого сарая, пропитанного солью и рыбьим жиром.

За ней — остальные. Одна шлёпнулась в приоткрытую бочку с ворванью. Другая запрыгнула на телегу с сухим сеном для таможенных кляч. Третья исчезла в лабиринте теней, неся на хвосте крошечное тлеющее семя катастрофы.

Хаос не случился — он взорвался. Не одним, а пятью отдельными пожарами, которые мгновенно слились в одного ревущего зверя. От рыбьего жира огонь перекинулся на сети, от сетей — на смолистые балки пирса, от пирса — на штабеля корабельного леса. К полуночи горела уже не треть гавани — горела её душа. Верфи, склады, таверны — всё пожирал равнодушный, ревущий зверь.

Именно тогда Деймос, понимая, что в сарае остались улики, рванул туда — на самый край этого ада. И замер.
Напротив, у зияющей бочки с надписью «Рыбий жир. Огнеопасно», сидела та самая крыса. Она умывалась, тщательно проводя лапкой за ухом. В её бусинных глазах отражалось пламя с невозмутимым спокойствием. На хвосте болтался комок тлеющего трутовика.

«Внутрь, — бессильно подумал Деймос. — Ты должна была бежать ВНУТРЬ…»

Крыса, закончив туалет, лениво махнула хвостом прямо над горловиной бочки.

Мир не взорвался. Он вспыхнул. Белым, всепоглощающим светом, который стёр не только зрение, но и саму мысль.

Тишина, в которую он очнулся, была густой и тяжёлой. Воздух пах озоном и пылью. Он лежал в лодке. Маленькой, деревянной, посреди абсолютно чёрной воды. На носу, спиной к нему, сидела девочка и что-то плела из темноты.
— Ты опять переборщил, — сказала она детским голосом, не оборачиваясь. — Теперь придётся грести очень долго.

Она обернулась. У неё было лицо его сестры, умершей в детстве от оспы. Но голос был низким, бархатным, лишённым всякой теплоты.
— С возвращением.

Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось — не из-за паралича, а потому что в нём не было необходимости. Глубины её глаз не отражали свет, они поглощали его. В них плавали отсветы угасших звёзд. В них не было ни добра, ни зла. Только знание.

Она поставила перед ним простую, грубую карту, залощенную до матового чёрного цвета.
— Твоя карта.

Деймос взял её. Карта была тёплой, почти живой. На рубашке не было числа, не было масти. Только качество пустоты перед первой ставкой.

— Целая гавань, — произнесла Лилит. — Интересная единица измерения для человеческой глупости. Раньше твоими эталонами были комнаты, дома… Ты прогрессируешь.
— Я вёл счёт, — хрипло сказал Деймос. — Это должна была быть сотая. Но я сбился. Сто первая.
— Счёт, — повторила она, и в интонации мелькнула тень любопытства. — Ты пытаешься нанизать бусины на нить, которой не существует. Каждая точка — дверь. И с каждой новой дверью предыдущая захлопывается навсегда. Чувствуешь, как падают засовы, Деймос?

Он почувствовал. Глухой стук где-то в глубине.

— Они ждут, — выдохнул он, внезапно ощутив петлю на горле. — Ронарт. Дагна.

Лилит медленно перевела взгляд на воду.
— Они разгребают обломки того сарая. В их голосах… много шума. Гнев. Страх. Такие громкие, такие мимолётные вещи. — Она провела ладонью по воздуху перед его лицом. Мир задрожал. — Возвращайся к своему шуму. Но помни: я не сторож у моста. Я — сам мост. И река под ним. Ты ходишь по мне. И однажды я решу изменить течение.

Она перестала его видеть. Её взгляд ушёл в какую-то бесконечно более интересную даль. И этого оказалось достаточно.

Он очнулся на раскалённых углях. В ушах стоял рёв рушащегося мира. Он поднялся и понял — поднялось лишь сознание, облечённое в новую, сырую плоть. Без единой царапины. От него не осталось ничего. Ни одежды, ни инструментов. Только он сам. Голый и бесконечно старый.

Их голоса пронзали грохот. Он пошёл на них, босыми ногами по углям, не чувствуя боли. Страх высоты был лишь одним из многих долгов, выплаченных в той тихой таверне.

Когда он вышел к ним из-за груды балок, время остановилось. Ронарт замер с открытым ртом. Дагна выпустила бревно.
Они смотрели на его голое, покрытое пеплом тело. На лицо, с которого дымом смыло все маски.

— Жив, — просто сказал Деймос.

Последовала сюрреалистичная пантомима: плащ, наброшенный Дагной, истеричный смех Ронарта, превратившийся в кашель.

— Бежим, — сказала Дагна, и в её голосе впервые звучала не ярость, а усталость. Вселенская усталость.

Они побежали. Трое, за которыми гнался ад их же производства. Деймос чувствовал на коже жар пламени, а внутри — ледяной покой. Сто первая. Дверь захлопнулась. Он попытался вспомнить лицо своей первой жертвы — и вспомнил лишь сумму.

Ночь в пещере была не отсутствием света, а отдельной субстанцией — густой и давящей. Ронарт и Дагна спали тяжёлым сном. Деймос бодрствовал. Он стоял на страже у входа в пещеру, но на самом деле — на краю собственной пропасти.

Он смотрел на спящих. Ронарт, даже во сне, стискивал челюсти. Дагна лежала неподвижно, как механизм на паузе. Они были настоящими. Плоть, кровь, усталость. Он же чувствовал, как реальность становится к нему менее благосклонной. Камень под ногами почти не холодил, воздух почти не имел вкуса.

И тогда мысль, отточенная и ядовитая, вонзилась в сознание:

Что такое смерть?

Он закрыл глаза и увидел не лодку Лилит, а своё личное казино. Бесконечное пространство, затянутое дымом. Зелёный свет ламп, бесконечные столы. Ставка — всегда он сам. Вся его суть, распакованная на детали.

За каждым столом — одна и та же крупье. Лилит.

Сначала ставишь мелочь. То, что не жалко. Запах пыли на чердаке деда. Выигрываешь час дыхания. Радуешься. Думаешь — легко.

Деймос почувствовал, как щёлкает что-то внутри. Запах пыли исчез. Навсегда.

Потом — вкус первой дикой малины, сорванной украдкой. Ставка растёт. А выигрыш… выигрыш всегда один: право сделать следующую ставку.

Он прикоснулся языком к нёбу, пытаясь вызвать призрак той сладости. Пустота.

А потом ты уже не можешь остановиться. Ты ставишь ощущение от ветра на вершине холма. Ставишь дрожь от первого поцелуя. Ставишь тихую гордость от удачно собранного механизма. И с каждым разом смерть смотрит на тебя тем же бесстрастным взглядом: «Сыграем?»

В пещере ему стало холодно изнутри. Как будто из костей выкачали костный мозг и заменили его тишиной.

И ты проигрываешь. Снова и снова. Потому что выиграть нельзя. Можно только проигрывать всё медленнее. Ты уже не замечаешь, как плоть становится призрачной. Ты — голый скелет за игровым столом, у которого осталась одна пылающая фишка: желание победить. Хотя ты уже забыл, что такое победа.

Он открыл глаза. Пещера была на месте. Спящие — на месте. Он поднял руку, повертел её перед лицом. Кожа, кости, сухожилия. Иллюзия невероятной сложности. Но он знал. Чувствовал пустоту за фасадом. Как в механической кукле — шестерёнки тикают, но за ними нет души. Только пружина.

Ронарт во сне кряхнул и перевернулся. Живой. Деймос посмотрел на него с острой жалостью и завистью. Они боялись смерти как прыжка в пропасть. Они не знали, что смерть — это процесс. Что можно умирать по частям, проигрывая себя по крупицам в бесконечной игре, где единственный приз — право проиграть ещё немного.

Он подошёл к лужице конденсата, заглянул в неё. В тёмной воде отразилось его лицо. Знакомое. И абсолютно чужое. В глазах не было страха. Была лишь холодная ясность игрока, который видит расклад и знает, что фишек осталось мало. Но играть всё равно будет. Потому что альтернатива — встать из-за стола и раствориться в дыме.

Где-то внутри прозвучал не голос, а сама возможность вопроса, сформированная из пустоты:
Сыграем?

Деймос отвёл взгляд от воды.
«Ещё один раунд», — подумал он не смерти, а самому себе. В этой мысли не было надежды. Была лишь привычка, ставшая инстинктом. Инстинкт загнанного зверя, который даже в клетке продолжает метаться, потому что остановиться — значит признать клетку.

Он вернулся на свой пост, обхватив колени руками, и уставился в темноту. В мир, где завтра нужно будет найти одежду, составить план, изображать жизнь. Самую сложную иллюзию из всех.

Комната в Эшверне не была убежищем. Это была скорлупа. Деймос стоял посреди неё, не чувствуя ничего. Воздух был мёртвым.

На каминной полке, в пыльном луче света, стояла Она. Статуэтка богини жизни. Дешёвая копия той, что возвышалась над Священными Садами Лифона. Подделка. Как и он сам.

Он смотрел на неё, и внутри не возникало ничего. Лишь холодное понимание парадокса: чем сильнее он бежал к этой идее жизни, к исцелению, тем туже затягивалась петля на его шее. Петля, сплетённая из тишины Лилит. Каждая «победа» над смертью была ещё одним витком. Он мчался к сияющему миражу, зная: цель удаляется с той же скоростью. Чем быстрее бег — тем длиннее поводок. Идеальный парадокс.

Его рука сама потянулась к статуэтке. Пальцы обхватили холодный фарфор. Он сжал.

Хрупкий материал поддался с тихим хрустом. Голова богини откололась, кувыркнулась и разбилась о пол. Рассыпалась на мелкие белые осколки.

Деймос смотрел на обезглавленную фигурку в руке. Ничего. Только подтверждение. Даже символ можно уничтожить. А пустота внутри не изменится ни на йоту.

И в этой пустоте возникло воспоминание. Предыдущий визит. Или пред-предыдущий. Счёт давно потерян.

Он сидел в лодке. Перед ним на зелёном сукне не было фишек. Была только Лилит. И чёрная лента итогов, медленно разворачивающаяся сама собой.
Её глаза были плоскими, как отполированный обсидиан. В них отражалось лишь его бледное подобие.
— Ты устал от игры, Деймос? От ставок, которые лишь углубляют яму? От ощущения, что ты покупаешь воздух для лёгких, которые уже не могут дышать?

Он молчал. Молчание было его последней фишкой.

Лента развернулась окончательно. На ней двигались тени: зубчатые стены Лифона, сияющие купола Садов, лица стражей в доспехах. Не злых, не добрых. Безразличных.
— Есть другой стол. С более высокой ставкой. Единственной. И с возможностью… обнулить счёт. Полностью. Навсегда.

Деймос почувствовал, как холод проникает в самое сердцевину того, что когда-то было душой.
Что нужно? — едва осязаемо подумал он.
— Хочешь отыграться? — в интонации промелькнула тень чего-то древнего и хищного. — Тогда поставь всё. Всё, что у них есть. Пусть Лифон падёт. Пусть сады поглотит тень. Пусть источник иссякнет. И тогда… твой долг будет списан. Весь счёт сгорит. И ты выйдешь из-за этого стола. Свободным. Чистым.

Он смотрел на тенистые изображения. Город-крепость. Город-сад. Абсолют жизни, неприкосновенный банк, куда ему, вечному банкроту, дорога была заказана.

Это был не вопрос. Это был финальный расклад. Готов ли он, чтобы спасти жалкие остатки себя, сжечь самую сокровищницу? Сорвать джекпот, уничтожив казино?

Он тогда не дал ответа. Просто свернул свою карту и вернулся в игру. С этим знанием, пульсирующим в нём, как чужая, смертельная фишка.

Настоящее вернулось резким щелчком. Он всё ещё стоял в комнате. В руке — безголовая статуэтка. На полу — осколки.
«Пусть Лифон падёт».

Слова висели в воздухе, материальные, как запах пыли. Это был не план. Это был приговор. Самому себе. Чтобы разорвать парадокс, нужно уничтожить один из его полюсов. Уничтожить цель. Тогда бег остановится. И поводок лишится натяжения.

Он медленно разжал пальцы. Тело богини упало на осколки, разломившись на части.

С края зрения, в углу комнаты, где сходились тени, что-то шевельнулось. Не существо. Лишь карта без масти. И в этой мгновенной аномалии прозвучал шёпот, знакомый до спазма в пустом желудке:
Сыграем?

На этот раз в шёпоте была не просто констатация. Была предвкушающая улыбка. Она видела осколки. Видела обломки идеала. И ждала. Ждала, когда он, наконец, сделает ту единственную ставку, которая всё покроет.

Деймос повернулся к пустоте в углу. Его лицо было спокойным. В глазах не горел фанатичный огонь. Там была лишь ясность шахматиста, увидевшего мат в три хода.

«Ещё один раунд, Лилит», — подумал он беззвучно.
Он сделал шаг к груде разбитого фарфора, прислушиваясь к тишине внутри себя. Тишине, которая уже почти была полной.

Оставалось сделать последний шаг. Последнюю ставку.