Так себе наёмники. Принцесса по ошибке

Все в ее жизни должно было быть безупречным. От завитка на подписи до количества жемчужин на вечернем головном уборе. Безупречность была не прихотью, а долгом, щитом и мечом. Она была живым символом Лифона, государства, где воля Богини Жизни проявлялась в идеальной симметрии лепестков, в кристальной чистоте молитв и в безукоризненном соблюдении ритуала.

Поэтому письмо, лежавшее перед ней на столе из черного дерева, было не просто оскорблением. Оно было кляксой на белоснежном атласе ее статуса. Грубой, неотесанной, дурно пахнущей.

Эллианора-Аделаида Марцеллина Лоренция фон Арвель де Лиссан не схватила его в гневе, не смяла и не швырнула в камин. Она положила ладонь рядом с ним, ощущая прохладу отполированного дерева, и вдохнула аромат белых лифийских роз, стоявших в вазе из молочного хрусталя. Гнев был эмоцией. Эмоции были у простонародья. У нее же были принципы.

Она перечитала послание еще раз, мысленно переводя грубый, лишенный всякого изящества язык эшвернского писца на тот язык, на котором оно и было написано – язык пренебрежения.

«...с глубоким сожалением вынуждены сообщить, что не можем обеспечить военный эскорт для безопасного прохода через наши земли...»
Перевод: «Наши дороги недостаточно хороши для ваших босых ног, принцесса. И мы не хотим вас здесь видеть раньше срока».

«...дабы не обременять Ваше Высочество, все сопутствующие расходы будут немедленно компенсированы из нашей казны...»
Перевод: «Вот вам монета, ребенок, купите себе пряник и не плачьте. Только не задерживайтесь».

Уголки ее идеальных губ дрогнули, приподнявшись в едва заметной, холодной усмешке. О, они думали, что имеют дело с избалованной девицей, которая всплакнет и побежит жаловаться отцу-королю? Они предлагали откупиться. Считать ее безопасность – ее безопасность! – статьей расходов, которую можно оплатить по минимальному тарифу.

Они не понимали, с кем имеют дело. Они видели титул, но не видели человека. Видели будущую невесту, но не видели дочь богини, в чьих жилах текла кровь, помнящая наказ предков: за каждое оскорбление отвечать милостью. А уж насколько эта милость будет тяжела и разорительна для обидчика – зависело исключительно от степени его проступка.

– Отец Луциан, – ее голос, звонкий и чистый, как колокольчик, разрезал умиротворенную тишину кабинета.

Советник, старый паладин, чья белая риза была безупречна, а взгляд – преданным, немедленно выпрямился у двери.
– Я здесь, Ваше Высочество.

– Мой жених проявляет трогательную заботу о нашем бюджете, – произнесла она, проводя пальцем в белой перчатке по печати Эшверна – угрюмому орлу, сжимающему молот. – Он предлагает оплатить все расходы на мое путешествие. Было бы грешно отказываться от такой щедрости.

Отец Луциан, знавший свою госпожу с пеленок, почувствовал под маской ее бесстрастия бурю. Но не гнева. Нет. Нечто более страшное – леденящий душу, безжалостный расчет.
– Ваше Высочество? – осторожно переспросил он.

– Мы, конечно, последуем самым безопасным путем, – продолжила она, поднимая на него взгляд. Ее глаза, цвета первой весенней зелени, сейчас казались светло-зеленым льдом. – Чтобы наши любезные хозяева не волновались за нашу сохранность. Через долину Регента.

Советник побледнел так, что его седая борода казалась на его лице единственным цветным пятном.
– Но... долина Регента... это же верная смерть для любого кортежа! Даже воинский караван не рискнет...

– Именно поэтому мы покажем всем, на что способна вера, подкрепленная должным финансированием, – мягко оборвала его Эллианора. – Составьте список. Мне потребуется весь мой двор. Не половина, не треть. Все. Паладины личной гвардии – разумеется. Сестры-госпитальерки с полным полевым лазаретом. Весь мой гардероб. Вся посуда. Вся мебель для моей походной палатки. Вина из королевских погребов. Фрукты и деликатесы из оранжерей. Я не желаю ударить в грязь лицом перед своими новыми подданными.

Она говорила все это ровным, деловым тоном, словно диктовала меню на званый ужин.

– Но... но такой обоз! Он растянется на долины! Нам потребуются дополнительные наемники, повозки, фураж...

– Я рада, что вы так быстро включаетесь в детали, отец Луциан, – улыбнулась она, и в этой улыбке не было ни капли тепла. – Нанять все свободные отряды гильдий на границе. За тройное жалованье. И, разумеется, полное содержание. Всё за счет казны Эшверна. Составьте подробнейшую смету. Каждый гвоздь, каждую подкову, каждую бутылку масла для светильников. Я хочу, чтобы ее изучение заняло у их счетоводов не меньше недели.

Принцесса встала и подошла к окну, за которым простирались идеальные сады Лифона – живое доказательство благосклонности их богини.
– Он хотел сэкономить на моей безопасности, – произнесла она тихо, почти нежно, глядя на безупречные клумбы. – Я превращу ее в самый грандиозный, самый дорогостоящий спектакль, который когда-либо видел этот континент. Пусть его казна треснет по швам от гостеприимства. Пусть он узнает, что оскорбление принцессы Лифона – это не досадная оплошность. Это – счет. И он будет предъявлен.

Она повернулась к советнику, и ее лицо озарилось самой чистой, самой благочестивой улыбкой, какой только можно представить.
– Мы выезжаем через неделю. И я лично проверю каждый пункт в этой смете.

Отец Луциан поклонился, чувствуя, как по его спине бегут мурашки. Это была не прихоть. Это была холодная, выверенная месть, облачённая в государственную мантию и увенчанная короной. И он, как верный слуга, пойдёт за своей госпожой хоть в самое пекло. И, что более страшно, он уже начал мысленно подсчитывать, во сколько обойдется Эшверну фураж для двухсот лошадей.

Безупречность требовала соответствующего обрамления. Личные покои Эллианоры-Аделаиды располагались в самой высокой башне дворца Лифона, носившем имя «Небесный Улей» – не из-за суеты, а из-за идеального, строения его белоснежных шпилей, утопающих в вечно цветущих висячих садах. Воздух здесь навсегда застыл в состоянии легкой, прохладной весны, а снаружи доносился лишь приглушенный гимн молящихся где-то далеко внизу, под сводами Собора Вечной Благодати.

Сам кабинет принцессы был образцом сдержанной, не кричать о богатстве, роскоши. Серебряные нити в гобеленах, изображавших деяния богини, не золотые. Хрусталь ваз, а не кричащее позолоченное серебро. Все здесь работало на одну цель: подчеркнуть не власть, а избранность. Близость к божественному. И на этом фоне сама Эллианора-Аделаида была его главной драгоценностью.

Она не была ослепительной красавицей в вульгарном понимании этого слова. Ее красота была иного порядка – отточенная, как алмаз, холодная и несколько отстраненная, как лик луны. Ростом она была высока, даже для знатной дамы Лифона, что заставляло многих мужчин чувствовать себя неловко в ее присутствии – они инстинктивно сутулились или отступали на шаг, будто перед монументом. Ее волосы, цвета спелого меда, были убраны в сложную, но нарочито скромную прическу. Лицо – с чуть слишком высокими скулами и тонким, упрямым подбородком – редко оживлялось румянцем. Ее кожа была белой, почти фарфоровой, и на ее фоне особенно ярко выделялись глаза – цвета молодой листвы, большие, ясные и бездонные. В них можно было утонуть, но они не приглашали купаться, а скорее – изучать их глубину с почтительным расстоянием.

Именно этими глазами она сейчас и смотрела на отца Луциана, ожидая, пока он осмелится нарушить тишину снова. Советник, человек, видевший на своем веку трех королей и одну небольшую войну, под этим взглядом чувствовал себя послушником, впервые переступившим порог храма.

– Ваше Высочество, – наконец выдавил он, сжимая в руках воображаемый свиток с той самой злополучной сметой. – Отряд инквизиторов-отцепителей... Их включение в кортеж... Это может быть воспринято как... провокация.

Он подобрал самое мягкое слово из всех, что крутились у него в голове. «Объявление войны» звучало бы слишком прямо.

Принцесса медленно обвела взглядом свою библиотеку, полки с фолиантами, переплетенными в белую кожу.
– Провокация против чего, отец Луциан? Против ереси? Против нечистоты? Разве моя святая обязанность как будущей правительницы – не нести свет богини в самые темные уголки этого мира? Разве земли Эшверна, по его же собственному признанию, кишат бандитами и темными культами? – ее голос был ровным, педантичным, как у учителя, объясняющего простейшую аксиому неуспевающему ученику. – Мы просто проявим инициативу. Покажем нашу добрую волю. Очистим дорогу для нашего общего будущего. Забота, а не провокация.

Она сделала паузу, дав ему прочувствовать всю нелепость его возражения.
– Включите их. И их содержание. Двойной оклад за работу в полевых условиях. И, разумеется, оснащение. Им потребуются новые цепи для пыток. Прошлые, я слышала, затупились.

Она произнесла это с той же интонацией, с какой могла бы приказать добавить в повозку еще один ящик со столовым серебром.

В этот момент дверь приоткрылась, и в проеме возникла юная служанка, не старше шестнадцати лет, с подносом, на котором стоял единственный малый хрустальный кубок с дымящимся напитком цвета изумруда – настойкой из трав для ясности ума. Девушка не посмела войти, застыв на пороге, ее глаза были прикованы к полу, а плечи слегка подрагивали. Она ждала разрешения.

Эллианора не повернула головы. Она лишь слегка пошевелила пальцами. Этого было достаточно. Служанка, не поднимая глаз, на цыпочках пересекла комнату, поставила поднос на край стола и так же беззвучно ретировалась, скользнув назад, в коридор, и притворив дверь.

Принцесса не взглянула на кубок. Ее внимание все еще было приковано к отцу Луциану. Отношения слуг с ней были именно такими: не рабской покорностью, а благоговейным, почти мистическим трепетом. Они не боялись наказания. Они боялись нарушить ту идеальную, божественную гармонию, которую она собой олицетворяла и которую поддерживала вокруг себя. Служить ей было не работой, а религиозным таинством. И ее молчаливое одобрение ценилось выше любой похвалы.

– Есть еще вопросы относительно сметы, отец Луциан? – спросила она, и в ее голосе прозвучала легкая, почти неуловимая усталость, будто она обсуждала что-то само собой разумеющееся, и ее отвлекали по пустякам.

Советник понял, что битва проиграна. Более того, он понял, что никакой битвы и не было. Был лишь спусковой механизм великой и совершенной машины, которая теперь пришла в движение.
– Нет, Ваше Высочество. Не будет. Смета будет составлена со всей тщательностью. Я принесу ее на ваше утверждение.

– Прекрасно, – она кивнула и наконец повернулась к окну, спиной к нему, давая понять, что аудиенция окончена. – И, отец Луциан? – она бросила это уже через плечо. – Не забудьте включить в расходы новый набор парадных чернильниц для моей походной канцелярии. Из того темного эшвернского мрамора. Мне кажется, это будет... символично.

Отец Луциан поклонился в спину, которая была прямее и неприступнее любого дворцового шпиля, и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Эллианора-Аделаида осталась одна. Она подошла к подносу, взяла кубок, но не стала пить. Она лишь смотрела на изумрудную жидкость, в которой играли блики витражного света. Легкая, холодная улыдка тронула ее губы. Она подняла кубок в легком тосте – в сторону невидимого Эшверна, за горизонтом.

– За ваше здоровье, мой будущий супруг, – прошептала она. – И за вашу щедрую казну.

Дверь кабинета принцессы закрылась за отцом Луцианом с тихим, но окончательным щелчком, словно захлопнулась крышка сундука, в который только что положили государственную тайну. Он на мгновение замер в прохладной, залитой солнцем галерее, давая себе время перевести дух. Воздух здесь пах воском для полов, ладаном и легким ароматом цветущего жасмина, что вился по мраморным колоннам. Идиллия. Спокойствие. Благодать.

И абсолютный, леденящий душу хаос в его душе.

Он сделал первый шаг, и его ноги, закованные в мягкие сапоги из белой кожи, понесли его по отполированному до зеркального блеска полу почти сами, пока его сознание было занято совершенно иным.

«Паладины личной гвардии...» – мысленно проговорил он, и в воздухе перед ним возникли цифры. Не просто числа, а полновесные золотые короны. Жалованье, продовольствие, фураж для боевых коней. Двести лошадей. Двести прожорливых, благородных животных, которых нельзя кормить чем попало. Только отборным овсом. Овес. По тройной цене, ведь срочно. Уже плюс триста крон...

Он проходил мимо двух сестер-послушниц, склонившихся над вышивкой. Они замерли, почти не дыша, уткнувшись в свою работу, чувствуя его проход спинами. Он машинально кивнул им, не видя, и прошел дальше.

«Сестры-госпитальерки... Полевой лазарет...» – его внутренний взор увидел не людей, а бесконечные рулоны бинтов, склянки с эликсирами, сушеные травы, серебряные инструменты для хирургии. Серебро! Цена на серебро на бирже в порту Святого Мардария взлетела на прошлой неделе... Надо закупать немедленно, пока не стало дороже еще... Плюс пятьсот... нет, семьсот крон...

Спускаясь по широкой лестнице в главный холл, он почти столкнулся с капитаном гвардии, Роландом, чья кираса сияла так, что в ней можно было умываться.
– Отец Луциан! Новые приказы? – бодро спросил капитан, и его глаза горели предвкушением настоящей, а не церемониальной работы.

Луциан посмотрел на него, и в голове у него тут же сложилась новая калькуляция: «Износ доспехов в походе. Ремонт. Заточка мечей. Закупка запасных копий...»
– Готовьте людей, капитан, – сказал он голосом, в котором не дрогнул ни один мускул. – К дальнему походу. Через долину Регента.

Лицо Роланда на мигу вытянулось от изумления, но затем озарилось восторгом фанатика.
– Слава богине! Наконец-то проверим нашу сталь не на тренировочных чучелах!

«...и на ремонте снова можно будет накрутить процентов двадцать... нет, тридцать... Эшверн богат...» – автоматически продолжил внутренний диалог Луциан, уже прощаясь с капитаном и выходя в солнечный внутренний двор.

Здесь кипела жизнь. Слуги носили корзины с бельем, священники неспешно прогуливались, читая псалмы, пажи гоняли голубей. И над всем этим царила статуя богини Жизни, простирающая руки в благословении. Отец Луциан остановился, глядя на нее, и его охватила странная мысль: «А сколько бы стоило отлить такую статую из чистого серебра? Наверное, пол-казначейства Эшверна...»

Он согнал кощунственную мысль, но она открыла новый шлюз.

«Гардероб... Все платья... Все украшения...» – он представил бесконечные повозки, груженные сундуками, в которых на мягких подушечках лежат диадемы, ожерелья, броши. Камень к камню. Золото к золоту. Страховая стоимость... Нанять дополнительных стражей только для обоза с гардеробом... Еще двадцать человек...

«Посуда... Серебряная...» – он просто закрыл глаза. Перед ним проплыли тарелки, чаши, подносы, столовые приборы. Целый сервиз на пятьсот персон. Вес. Чистый вес серебра. Умножить на текущий курс... Боже милостивый...

«Нанять всех наемников... Тройной оклад...» – это уже была не цифра, а некое абстрактное понятие, гигантская гора золота, на вершине которой сидел ухмыляющийся правитель Эшверна и плакал кровавыми слезами.

«Отцепители...» – это слово заставило его вздрогнуть. Он представил их мрачные, аскетичные фигуры, их цепи с шипами, их испепеляющие взгляды. Их содержание? Двойной оклад? Им почти ничего не нужно, они аскеты. Но новые цепи... Цепи из закаленной стали... Длинные, тяжелые... Их вес... Стоимость металла... Кузнечные работы...

Отец Луциан прислонился к прохладной стене, внезапно ощутив легкое головокружение. Он был не просто советником. Он был администратором, бухгалтером, логистом всей этой божественной машины. И сейчас он видел, как эта машина, обычно работающая тихо и эффективно, превращается в прожорливого, ненасытного зверя, которого его принцесса решила натравить на кошелек своего жениха.

Он оттолкнулся от стены и пошел дальше, к своей канцелярии. Его походка изменилась. Она стала более резкой, целеустремленной. Если уж это неизбежно, то он сделает это идеально. Он выжмет из казны Эшверна каждую монету, каждую полушку, каждую крупицу золотой пыли. Он составит смету, которая войдет в анналы как образец финансового совершенства. Он опишет каждую подкову, каждую булавку, каждую свечу с такой точностью, что у эшвернских счетоводов кровь пойдет носом.

В его глазах зажегся странный огонек. Огонек не праведного гнева, а профессионального азарта. Это была месть, да. Но для отца Луциана это также было величайшее в его жизни бухгалтерское сражение. И он не собирался его проигрывать.

Он распахнул дверь своей канцелярии, где за столами склонились его помощники-клирики.
– Всем внимание! – его голос прозвучал громко и властно, заставляя всех вздрогнуть. – Отложите все текущие дела. Начинаем расчет операции «Благословенный путь». Берем чистые свитки. Записываем: пункт первый... Фураж для лошадей. Начинаем с овса...

Канцелярия отца Луциана напоминала храм – храм строгой отчетности и безупречной калькуляции. Воздух здесь был густ от запаха пергамента, сухих чернил и пота добросовестных клириков, склонившихся над свитками. Свет от высоких арочных окон падал на столы, заставленные счетами, весами для монет и абаками.

Сам отец Луциан стоял перед большой грифельной доской, на которой его помощник мелом набрасывал первые пункты будущего финансового манифеста. В руках советника был не посох паладина, а длинное указующее перо, и он чувствовал себя с ним куда увереннее.

– Пункт седьмой, – голос его звучал жестко и четко, как удар монеты о стол. – Обувь для пехоты. Подсчет.

Один из клириков, юноша с бледным от усердия лицом, поднял руку.
– Отец Луциан, поставщик Армандо предлагает сапоги из кожи йобанского быка. Прочны, но тяжелы. А мастер Гвидо – из кожи речного дублера. Легче, но износ выше. Что предпочесть?

Луциан даже не задумался. В его глазах вспыхнул тот самый огонек, который видели полководцы перед решающей битвой.
– Предпочесть? Ничего не предпочесть. Ставим оба варианта.
В канцелярии воцарилась тишина, прерываемая лишь скрипом перьев.
– Но... отец... это нерационально... – осмелился пробормотать юноша.

– Это – необходимость! – парировал Луциан, и его перо ткнулось в грифельную доску с таким треском, что все вздрогнули. – Йобанские сапоги – для марша по каменистым тропам. Дублер – для смены на привалах и для несения караульной службы в ночное время, когда легкость важнее прочности. Солдат принцессы должен иметь выбор, соответствующий обстоятельствам! Записываем: партия йобанских сапог – двести пар. Партия дублера – двести пар. И добавьте к ним запас стелек на меху, на случай горных холодов. И специальное сало для пропитки. Отдельным пунктом!

Он видел, как глаза клириков округляются. Он видел, как в воздухе начинают материализовываться новые, доселе невиданные колонки цифр. И он чувствовал прилив священного восторга.

– Следующий вопрос! – скомандовал он.

– Палатки, отец Луциан! – подхватил другой клирик, старший. – У нас есть стандартные, на десять человек. И новые, облегченные, на шестерых, с шелковыми вставками для вентиляции. Брать новые?

– Брать и те, и другие! – немедленно отреагировал Луциан, уже войдя во вкус. – Стандартные – для обозной прислуги и младших клириков. Облегченные шелковые – для сестер-госпитальерок, для музыкантов и для архивариусов! И добавьте к заказу индивидуальные походные шатры для офицеров гвардии. С медными заклепками и вышитыми гербами! И, – он сделал эффектную паузу, – отдельный, самый большой шатер для отцепителей. С усиленными кольями и символикой их ордена. Чтобы все видели!

Он повернулся к доске и сам начал писать мелом, его почерк был размашистым и решительным.
– Провизия! Не просто мука и крупы! Закупить три сорта меда: цветочный – для каши, гречишный – для лечебных нужд, липовый – для подслащивания вин. Сыры! Не один вид, а минимум пять: твердый – для дороги, мягкий с плесенью – для стола ее высочества, копченый – для паладинов, овечий – для регионалов, и тот острый, в масле... как его...

– «Слезы паладина», отец Луциан? – подсказал старший клирик, делая пометку.

– Именно! Два бочонка «Слез паладина»! И оливки! Зеленые и черные! Бочка тех, бочка этих! И каперсы! Маринованные и соленые! – он диктовал, и его голос крепчал с каждым новым пунктом. Он уже не просто составлял смету. Он творил. Он создавал нечто грандиозное, монументальное и чудовищно дорогое.

– Отец Луциан, – осторожно вмешался старший клирик, когда пауза затянулась. – А как насчет... личного транспорта для ее высочества? Карета, разумеется, но...

– Карета? – переспросил Луциан, и его взгляд стал задумчивым, а затем озарился новой, ослепительной идеей. – Одна карета? Вы с ума сошли? Ей потребуется минимум три! Основная – парадная, с золоченой резьбой и бархатными сиденьями. Вторая – походная, облегченная, но непробиваемая для стрел, на рессорах особой работы. И третья – закрытый паланкин для горных троп, где карета не пройдет! И к каждому – запасные колеса, полный комплект упряжи, и сменные команды носильщиков для паланкина! И отдельная повозка под гардероб для каждой кареты! Записывайте!

Он откинулся назад, запыхавшись. По его лицу струился пот. Он смотрел на грифельную доску, испещренную белыми штрихами и цифрами, на своих клириков, которые уже не писали, а почти что высекали на пергаменте будущую легенду, и чувствовал, как трепет ужаса перед волей принцессы окончательно переродился в него в экстаз непревзойденного исполнителя.

Где-то там, за стенами, была принцесса, которая хотела мести. А здесь, в этой комнате, он, отец Луциан, превращал ее желание в конкретные, осязаемые, невероятно дорогие товары и услуги. Он был не просто слугой. Он был дирижером симфонии расточительства.

– Кофе! – вдруг выкрикнул он. Все вздрогнули.
– Отец?

– Не тот, что пьют все. А тот, что из зерен, привозимых раз в год с Огненных островов. Закупить весь запас, что есть в порту! Пусть пьют воду ее высочество и ее ближайшее окружение! И сахарный тростник! Не мед, а тростник! Чтобы колоть его прямо при ней! И…

Дверь в канцелярию отворилась с тихим скрипом, и на пороге возникла мощная фигура капитана Роланда в сияющих доспехах. Он собирался что-то сказать, какой-то очередной вопрос по снаряжению, но слова застряли у него в горле.

Он замер, наблюдая сцену, больше похожую на священный ритуал сумасшедших, чем на планирование похода. Отец Луциан, с горящими глазами, что-то исступленно чертил мелом на огромной доске, испещренной колонками цифр. Клирики, бледные и осунувшиеся, скрипели перьями, и гудели, как улей:
– ...и настойка из лепестков сумеречной розы для омовения рук ее высочества после трапезы, минимум два флакона в день...
– ...шестнадцать пар запасных перчаток для пажих, вышитых золотой нитью...
– ...отдельный корабль для переправы через реку Регент? Но там есть брод!
– Нанять корабельщиков! Поставить понтоны! Строить временный мост! Занести в расходы: лес, гвозди, работа плотников, страховка от потопления!

Роланд медленно вошел внутрь, его сапоги гулко стучали по каменному полу, но его никто не замечал. Он подошел к одному из столов и машинально взял в руки верхний свиток. Его взгляд скользнул по цифрам.

*«...фураж для лошадей: овес отборный – 2000 мер, ячмень – 1500 мер, яблоки сушеные – 500 мер, морковь вяленая – 300 мер, сахар-рафинад для поощрения особо отличившихся коней – 50 фунтов...»*

Роланд моргнул. Сахар для лошадей? Он отложил этот свиток и взял следующий.

*«...расходы на содержание отряда инквизиторов-отцепителей: цепи закаленные с шипами – 20 комплектов, щипцы для вырывания ногтей кованые – 10 пар, уголь для разведения костров под железные башмаки – 5 возов, освященная соль для очищения мест пыток – 100 фунтов...»*

Капитан почувствовал, как у него зашевелились волосы на затылке. Он посмотрел на отца Луциана, который сейчас с жаром доказывал какому-то юному клирику необходимость закупить не только основной запас свечей из чистого воска, но и резервный – из воска с ароматом ладана, «на случай, если основной запас намокнет под дождем и аромат выветрится».

Роланд медленно, очень медленно положил свиток обратно на стол. Он больше не слышал отдельных слов. Он слышал лишь гул голосов, выкрикивающих безумные, невообразимые суммы, названия диковинных товаров и услуги, необходимость которых могла родиться только в голове, окончательно оторвавшейся от реальности.

Он видел, как отец Луциан, этот всегда сдержанный и рассудительный человек, тыкал пером в сторону карты и ораторствовал:
– Мост! Я сказал, мост! Не какой-то там понтонный! Каменный! Чтобы остался в наследие потомкам! Пусть называют его «Мостом Доброй Воли»! Включите в смету оплату работы каменотесов, доставку гранита из карьеров Лифона и... и установку мемориальной доски в честь нашего будущего супруга, оплатившего сие благодеяние!

Капитан Роланд пятьдесят раз ходил в разведку за линию фронта. Он видел смерть, предательство и отчаянную храбрость. Но то, что он видел сейчас, повергло его в больший ужас, чем любая вражеская засада. Это был не поход. Это было самоубийство, облеченное в форму финансового отчета. Это была... это была...

Он не нашел слов. Он просто развернулся на каблуках и вышел из канцелярии. Он закрыл за собой дверь с тем же ощущением, с каким закупоривают сосуд с чумой.

Остановившись в прохладном коридоре, он прислонился лбом к гладкому, прохладному мрамору стены. В ушах еще стоял гул безумия: «...шелковые струны для лютни придворных музыкантов, запасной набор...», «...ванна складная, медная, с подогревом...», «...соколы для соколиной охоты в пути, два кречета и один сапсан, с содержанием сокольничих...»

Он выпрямился. Нет. Он не мог этого слушать. Уж лучше эти психи останутся здесь со своими счетами. Ему нужно было на воздух. Туда, где все просто, понятно и подчинено логике стали и мышечной силы.

Он быстрым, решительным шагом, от которого гулко разносилось эхо, направился к внутреннему плацу, где должна была проходить тренировка его гвардейцев. Ему нужно было увидеть что-то настоящее. Услышать лязг металла о металл, крики команд, тяжелое дыхание мужчин, оттачивающих свое мастерство. Ему нужно было убедиться, что мир еще не полностью сошел с ума.

Он вышел на залитый солнцем плац. И здесь, среди пыли, пота и звона мечей, он наконец смог перевести дух. Здесь был его храм. Его реальность. Он видел, как молодые рекруты отрабатывают стойку, как ветераны сходятся в учебных поединках, слышал властный голос сержанта, поправляющего строй.

Он закрыл глаза, вбирая в себя эти знакомые, спасительные звуки. Но даже здесь, сквозь звон стали, ему чудился навязчивый, сумасшедший шепот: «...и отдельная повозка под ванну... с подогревом...»

Роланд открыл глаза, сжал кулаки и громко, почти яростно скомандовал:
– Второй взвод! К бою! Да живее! Вы что, на пикник собрались?!

Ему нужно было заглушить этот голос. Голос финансового апокалипсиса, который теперь навсегда поселился в его голове.

Роланд шел вдоль строя гвардейцев, его взгляд, закаленный в десятках стычек, выискивал малейший изъян: слабо натянутый ремень, не до блеска начищенную застежку, едва заметную рассеянность во взгляде.
– Ты! – его голос, привычный перекрывать грохот сражения, заставил вздрогнуть молодого паладина. – Твой плащ отбивает ветер? Или ты собрался танцевать на балу? Подбери подток! И чтобы я больше не видел, как он шлепает по грязи, которой здесь, к счастью, пока нет!

Он искал утешение в этом мире порядка и дисциплины. Здесь все было ясно: приказ, исполнение, результат. Меч либо попадает в цель, либо нет. Щит либо держит удар, либо нет. Никаких «ароматических свечей на случай дождя».

Но даже здесь, в святая святых военной машины Лифона, тень грандиозного абсурда из канцелярии отца Луциана уже настигла его.

К нему подошел старший сержант, лицо которого выражало крайнюю степень озадаченности.
– Капитан, прошу прощения, но… от канцелярии советника пришел запрос.
– Какой еще запрос? – Роланд нахмурился, предчувствуя недоброе.
– Они требуют… снять мерки с каждого гвардейца. Не только для обмундирования. Им нужен… рост, вес, размах рук и длина шага каждого человека. И лошади. Отдельно.

Роланд уставился на сержанта, пытаясь понять логику.
– Во имя богини, зачем? Для пошива парадной формы?
– Нет, капитан, – сержант сглотнул. – Как они объяснили… для расчета «индивидуального рациона питания, соответствующего физическим нагрузкам и биометрическим данным». И… для пошива «эргономичных чехлов для оружия, дабы избежать трения и преждевременного износа клинка в походных условиях».

Капитан несколько секунд молча смотрел в пустоту. Он представил отца Луциана, требующего измерить длину шага двухсот паладинов, чтобы высчитать, сколько раз они ступят на пути к Эшверну, и исходя из этого вывести точное количество калорий, которые нужно возить с собой в отдельных, пронумерованных повозках.
– Они с ума сошли, – тихо, но очень четко произнес Роланд.
– И это еще не все, капитан, – продолжал сержант, явно смущенный. – Прислали список… «предметов первой необходимости для поддержания морального духа». Его высочество желает, чтобы гвардейцы… цитируют… «находились в состоянии благодати и бодрости духа».

Роланд взял у него из рук небольшой, аккуратно исписанный свиток. Его взгляд скользнул по пунктам:
...наборы для настольных игр (кости, шашки) из кости мамонта, с инкрустацией...
...музыкальные инструменты (флейты, лютни) для вечерних досугов...
...сборники поэзии и духовных гимнов в кожаном переплете...
...ароматические мешочки с травами для борьбы с «походной тоской»...

Капитан медленно поднял глаза на сержанта.
– Мешочки с травами? – переспросил он голосом, в котором не было ни капли гнева, лишь бездонная пропасть недоумения.
– Для борьбы с тоской, капитан, – бодро подтвердил сержант, явно уже смирившийся с новым миропорядком.

В этот момент по плацу пронесся молодой паж, запыхавшийся, с круглыми от изумления глазами.
– Капитан Роланд! Отец Луциан просит срочно! Нужно выбрать уздечки для лошадей гвардии!
– Уздечки? – переспросил Роланд, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног. – У нас есть стандартные уздечки. Кожаные, прочные. С чего вдруг?
– Он говорит, стандартные не подходят! – выпалил паж. – Нужно выбрать между набором с серебряными бляшками или с позолоченными! И прислали образцы кожи! Вам нужно пощупать и решить, какая мягче и не натрет губы лошадям в долгом пути! Еще он спрашивает, предпочитают ли ваши кони украшения с гравировкой в виде молота (символ Эшверна) или лилии (наш символ)!

Роланд посмотрел на строй своих паладинов. Он посмотрел на сержанта. Он посмотрел на пажа. Где-то там, в высокой башне, сидела принцесса, которая хотела проучить жениха. Где-то в канцелярии буйствовал отец Луциан, превращая эту идею в финансовый ураган. И теперь этот ураган добрался и до его плаца, требуя решить, какие бляшки вешать на его боевых коней.

Он глубоко вздохнул. Воздух больше не пах свободой и простотой воинского ремесла. Теперь он, казалось, уже пах духами, дорогой кожей и безумием.
– Сержант, – сказал он безразличным голосом человека, сдавшегося на милость победителя. – Сними мерки. Со всеми их… шагами. И передай отцу Луциану, – он повернулся к пажу, – что я выбираю уздечки… – он сделал паузу, – …с серебряными бляшками. И с лилиями. И чтобы кожа была… самой мягкой. Чтобы кони не терлись.

Паж радостно кивнул и помчался обратно, в логово безумия.

Роланд повернулся к своему строю. Его гвардейцы смотрели на него с немым вопросом в глазах.
– Что стоите?! – проревел он, и в его голосе впервые зазвучали отзвуки той ярости, которую он прежде направлял только на врага. – Не видите, что ли?! Учитесь чеканить шаг! Нам предстоит пройти много миль! И от длины вашего шага теперь зависит… – он замялся, не в силах выговорить эту чушь, – …многое! К бою!

Он отдавал команды, но его мысли были далеко. Он думал о том, что, возможно, настоящие бандиты в долине Регента будут не самой большой проблемой в этом походе. Главной проблемой будет необходимость где-то разбить лагерь для этого передвижного карнавала безумной роскоши и где-то найти воду для той самой медной ванны с подогревом.

Капитан Роланд не находил себе места. После визита пажа с вопросом об уздечках он уже не мог сосредоточиться на тренировках. Он видел, как его паладины, обычно сосредоточенные и грозные, теперь перешептываются, обсуждая грядущий «поход» как нечто среднее между триумфальным шествием и сумасшедшим карнавалом.

Он уже собирался было уйти в свои покои, чтобы в одиночестве выпить кубок крепкого вина и забыться, когда увидел ее.

Эллианора-Аделаида стояла на краю плаца, у арочного прохода, ведущего в сады. Она не смотрела на солдат. Ее взгляд был устремлен на идеально подстриженный куст, но Роланд понял – она здесь из-за него. Ее появление здесь, в этом мужском, пропахшем потом и металлом мире, было таким же рассчитанным жестом, как и все остальное в ее жизни.

Он подошел и склонился в почтительном, но не рабском поклоне. Его доспехи скрипнули.
– Ваше Высочество. Вы оказали мне честь.

– Капитан Роланд, – ее голос был тихим, но совершенно слышным даже на фоне звона мечей. Она обернулась к нему, и ее глаза, цвета весенней листвы, изучали его лицо, читая в нем все смятение и недоумение. – Вы выглядите озабоченным. Возникли трудности с подготовкой?

Роланд колебался секунду. Но он был солдатом, а не царедворцем. Прямота была его единственным оружием в этой игре, правила которой он не понимал.
– Ваше Высочество, разрешите говорить прямо?
– Я всегда предпочитаю прямоту лести, капитан.

– Тогда… на кой праведный ветер всё это? – вырвалось у него, и он жестом очертил вокруг себя не только плац, но и весь невидимый, но уже ощутимый массив безумных приготовлений. – Этот… этот передвижной дворец, этот карнавал? Мы и так поведем вас с почестями, под надежной охраной! Но то, что творит отец Луциан… Это же… – он искал слово, – это разорение! Даже если Эшверн и богат, этот обоз оставит его правителя с голой задницей на льдине! А если еще и этих… отцепителей с нами… Да это же финансовая дыра, в которую провалится целое королевство! Они нам этого никогда не простят!

Он выпалил все одним духом и замер, ожидая если не гнева, то хотя бы холодного отпора.

Но принцесса улыбнулась. Это была не та светская, отстраненная улыбка, а нечто иное – хитрая, почти девичья, полная какого-то дьявольского удовольствия.
– Вы очень проницательны, капитан. И абсолютно правы. Такой счет не простят. На то и расчет.

Роланд уставился на нее, не понимая.
– Но… зачем тогда? Ради мести? Ради того, чтобы он почувствовал себя… неловко?

– О, нет, капитан, – она мягко покачала головой, и солнечный луч поиграл в ее безупречно уложенных волосах. – Месть – это эмоция. Эмоции длятся недолго. Я же строю… фундамент.
Она сделала паузу, давая ему вникнуть в свои слова.
– Правитель Эшверна оскорбил меня, предложив откупиться от моего присутствия. Он оценил мою безопасность, мой статус и мою честь в монетах. Очень хорошо. Я принимаю его правила игры. Я покажу ему истинную стоимость его оплошности.

Она сделал шаг вперед, и ее голос стал тише, доверительнее, отчего ее слова прозвучали еще весомее.
– Казна Лифона заплатит за все это великолепие. Каждый гвоздь, каждую шелковую нить, каждую подкову для моих паладинов. Мы оплатим все сами.

Роланд открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашел слов. Его мозг, привыкший к простой арифметике поля боя, отказывался воспринимать эту логику.

– Но… но тогда… зачем? – был все, что он смог выдавить из себя.

– Затем, капитан, – ее глаза блеснули, как отполированный малахит, – что это станет долгом. Государственным долгом Эшверна перед Лифоном. Оформленным по всем законам, скрепленным печатями, с распиской моего будущего супруга. И, – она произнесла следующее слово с особой, сладковатой ударностью, – с процентами. Высокими. Очень высокими процентами. Ежегодными. И это ляжет в книги Эшверна. Долг. С печатями. С процентами. Ежегодно.

— Чтобы не забыли? — спросил Роланд.
— Чтобы привыкли, — ответила она.

Она снова улыбнулась, видя, как до капитана наконец начинает доходить суть.
– Его попытка сэкономить пару сотен крон на эскорте обернется долгом, который будет висеть на его королевстве и его потомках на десятилетия. Каждый год он будет вынужден присылать нам дань. Золотом, ресурсами, политическими уступками. Он поставил под сомнение мое право на безопасность. Я поставлю под сомнение финансовую независимость всего его государства. Это не месть, капитан. Это… переговоры с позиции силы. Заранее.

Роланд молчал. Он смотрел на эту хрупкую с виду женщину и видел не принцессу, а полководца. Полководца, который сражается не на поле боя, а в тихих кабинетах, используя в качестве оружия не мечи, а счета и проценты. Это было страшнее и эффективнее любой осады.

– Так что, капитан, – заключила она, снова становясь недосягаемой и официальной, – пусть отец Луциан не стесняется в средствах. Пусть заказывает самые мягкие уздечки и самые ароматные мешочки от тоски. Чем дороже будет этот «спектакль», как вы выразились, тем прочнее будет финансовая удавка на шее Эшверна. И тем сговорчивее будет мой будущий супруг во всех… последующих вопросах.

Она кивнула ему и, развернувшись, пошла прочь, ее легкое платье едва касалось камней плаца.

Роланд остался стоять один. Звон мечей теперь звучал для него как звон монет. А ветер, что гулял по плацу, пах уже не пылью и потом, а холодным, неумолимым расчетом и долгом, который будет длиться вечно.

Весть разнеслась по столице Лифона быстрее, чем летучий мышь в сумерках. Она просочилась сквозь резные ставни богатых домов, пролетела над мощеными улицами и ворвалась в шумные таверны и душные гильдейские дворы, словно свежий, но отчего-то опьяняющий ветер.

Сначала это были просто слухи, перешептывания за кружками дешевого сидра. Потом – уверенные утверждения. А к вечеру на дверях гильдии наемников «Стальной Коготь», на стене цирюльни, где брили и старых солдат, и на воротах конюшен уже висели официальные, скрепленные печатью советника объявления.

И по городу пробежала странная, нервная лихорадка.

По узким улочкам, расталкивая мирных горожан, уже бежали мальчишки-гонцы с пачками таких же листов в холщовых сумках. Их голоса, еще не сломленные, выкрикивали обрывки фраз, сливавшиеся в общий гул:
«…тройной оклад! Слушайте все!…»
«…вербовка в охрану каравана! Все свободные руки!…»
«…оплата вперед! Золотом!…»

В таверне «Подломленный посох», где обычно собирались те, чьи мечи зазубрены, а доспехи видали виды, уже не было слышно привычного гула пьяных голосов. Стояла напряженная тишина, прерываемая скрипом перьев и бормотанием тех, кто медленно, по слогам, читал текст объявления, водя пальцем по строчкам.

– Тройной оклад? – хрипло переспросил седой ветеран с шрамом через все лицо, откладывая в сторону свою кружку. – Да за такие деньги я свою же бабушку в охрану возьму, ежели понадобится!
– Здесь написано: «…и полное довольствие. И компенсация за износ снаряжения», – прочитал вслух другой, помоложе, тыча в бумагу грязным ногтем.
– Износ снаряжения? – засвистел кто-то с дальнего стола. – Да мой меч уже и так износился до рукояти! Они новый выдадут?
– Смотрите, смотрите! – вбежал в таверну еще один парень, запыхавшийся. – У гильдии колесников уже очередь! Заказывают повозки! Самые крепкие!

Шум нарастал, превращаясь из удивленного гула в жадный гул. Золотые короны, которые обычно виделись лишь в редких, удачных контрактах, теперь мерещились в воздухе, сверкая перед глазами. Тройной оклад! Это означало не просто выпить получше, а рассчитаться с долгами, купить новой кольчуги, может быть даже привезти жене с того самого Эшверна какую-нибудь диковинную безделушку.

В гильдии наемников уже ломились от желающих. Старший вербовщик, обычно угрюмый и скупой на слова, теперь сиял, как медный таз, и выкрикивал условия, суля золотые горы:
– Бонус за наличие собственного коня! Надбавка за опыт службы в горных районах! Страховка на случай ранения и… – он сделал театральную паузу, – пенсия семьям в случае гибели!

Эти слова, никогда раньше не звучавшие в этих стенах, повергли собравшихся в благоговейный шок.

По всему городу слышался лязг кузнечных молотов, работавших внеурочно. Повозчики втридорога сдавали внаем свои телеги. Торговцы провизией уже сговаривались друг с другом, задирая цены на солонину, сухари и вино, предвкушая невиданные заказы.

Даже воздух, обычно пропитанный запахом ладана и цветов, теперь отдавал прагматичной суетой, кожей, потом и звоном монет. Это уже не было тихим, благочестивым Лифоном. Это был один огромный вооруженный лагерь, который с благословения самой принцессы готовился к самому дорогому и самому бессмысленному походу в истории.

И где-то в своей высокой башне, слушая доносящийся снизу оживленный гул, тихо улыбалась Эллианора-Аделаида Марцеллина Лоренция фон Арвель де Лиссан. Все шло по плану. Машина была запущена.

Она повернулась от окна. Её взгляд упал на злополучное письмо, всё ещё лежавшее на столе из чёрного дерева. Теперь оно не было оскорблением. Теперь оно было… активом. Первоначальным инвестиционным предложением, которое породило цепную реакцию.

«Принимаю ваши условия, мой будущий супруг, – мысленно произнесла она, вновь беря в руки хрустальный кубок с изумрудным напитком. – Со всей серьёзностью, на какую я только способна».

Она сделала последний маленький глоток. Напиток был горьковатым, но с долгим, ясным послевкусием.