Так вижу

От близкого разрыва заложило уши, с низкого потолка посыпалась цементная крошка. Леднев сплюнул песок, помотал, вытряхивая из волос мусор, головой. Только без толку это всё, тут ионный душ нужен или просто много воды, а какая вода здесь, на передовой?

Князев оскалился, размазывая по лицу грязь:

– Эка, капитан, допекло креветок!

Оба, не сговариваясь, посмотрели на пленного.

Дафн ёрзал и сокращался. Трепетал всеми члениками двухметрового тела, размахивал, насколько позволяли путы, рукочелюстями, свивал и развивал хвост, выдувал ртом пузыри. Большие прозрачные пузыри, похожие на горловой мешок какой-то земной птицы, название которой капитан позабыл. Никто не знал, что значат эти движения, но Ледневу было приятно думать, что дафн боится огня своих соплеменников.

Ещё дафн пах подгнившими яблоками и дешёвым коньяком.

– Как клоп, честное слово, – сказал Князев. – Блевать хочется. Ненавижу.

Он передёрнул плечами, сунул пятерню за отворот комбинезона, пошарил в подмышке. Лицо его приняло озабоченное выражение, между бровей залегла страдальческая морщина.

– Ненавижу, – повторил Князев, вытаскивая руку наружу. На ладони его вяло шевелился местный жучок-кровосос. Князев бросил насекомое на бетонный пол, придавил ботинком. Обстрел на несколько секунд прекратился, поэтому щелчок вышел громким и чётким.

– Планету эту, – проговорил Князев, шаркая подмёткой, – пустыню, чёртову пыль, жару…

– Хватит, рядовой, – сказал Леднев недовольно.

– Оставь, капитан, – махнул рукой Князев. – Ты улетишь с этим чудом, а нам тут…

Очередная бомба упала совсем рядом, от грохота заложило уши. Как сквозь вату Леднев услыхал нарастающий свист.

– Челнок! – доложил, вбегая в подвал, чумазый капрал с забинтованной головой. – Быстрее, господин капитан!

Леднев вскочил на ноги, дёрнул пленного за поводок.

– За мной!

Длинным коридором они побежали наружу. Первым широкими шагами бежал капрал, следом капитан, за ним, балансируя на хвосте, струился дафн, последним, с разрядником наперевес, Князев.

На поверхности творился сущий ад. Словно что-то предчувствуя, дафны прекратили орудийный обстрел и пошли в атаку. Их призрачные, похожие на длинноногих крабов машины были уже шагах в трёхстах от посадочной площадки. Челнок висел в полуметре над землёй, в открытый люк нетерпеливо выглядывал майор Зеленский из штаба сектора.

– Быстрее, быстрее же! – заорал он, увидав Леднева. – Защита на пределе!

Силовой купол вокруг челнока вспыхивал от попаданий, прогибался. Капрал и Князев залегли, открыли огонь по наступающим креветкам. Леднев, пригнувшись, припустил к челноку. За ним, как собачонка, устремился пленный. Пилот на миг снял защиту, Леднев ввалился в люк и втащил за собой дафна. Купол восстановился, но челнок успел получить несколько попаданий.

– Хвост и левый бак! – прокричал из кабины пилот. – Ерунда, нам всего ничего!

Леднев бросил взгляд наружу. Князев кучей тряпья лежал на земле без признаков жизни. Капрал стоя поливал дафнов огнём из разрядника. Повязка сбилась, по переносице и щеке лилась кровь. Капрал орал что-то неслышное в звуке движка. Потом люк захлопнулся.

Мгновенная перегрузка придавила капитана к полу.

– Тварь! – выругался Зеленский в сторону пленного. – Молись, если умеешь, чтобы наши парни умерли не напрасно!

И что бугры и насечки на твоём панцире значат хоть что-то важное, подумал Леднев. Что ты действительно важная шишка.

Дафн равнодушно таращился на них огромными матово-серыми фасетчатыми глазами, ни на миг не прекращая шевелить рукочелюстями.

***

Небесная мелодия вновь призывно зазвучала в его голове. Игривая и манящая, она вот уже несколько дней не оставляла его в покое. Но красок не было.

Моунтан со стоном поднялся с лежака, обхватив голову руками. Чертовы вояки! Он так с ума здесь сойдет! Не дали даже планшет! Что уж говорить о кистях и красках. Идиоты. Он в ярости пнул ножку кровати.

Нужно было что-то делать. Мелодия то появлялась, то ускользала, и тогда на душе становилось так невыносимо пусто! Так больно! Словно тугой клубок, в груди сжималось нечто, стремящееся вырваться на свободу. Никогда еще так много времени Аким не проводил без рисунка. Хотя нет, он вообще никогда не оставался без своих инструментов. Всегда под рукой был классический карандаш и бумага. А планшет вообще был продолжением руки, он даже спал с ним. Часто музыка возникала в его голове перед самым сном, когда художник, расслабившись, кутался в одеяло... Набросок необходимо было сделать тут же, иначе наутро он все забывал и просыпался с зияющей пустотой внутри.

Но здесь Моунтан потерял счет дням. Бесчисленное количество раз он проклял до седьмого колена идиотов военных, забравших его из дивного места, где он только-только устроился писать. Аким как раз вошел в раж, написана была вторая картина и музыка для третьей как раз впервые зазвучала в нем. О, эта небесная мелодия, переливающаяся всеми оттенками голубого и бирюзового, вот здесь белая волна, а здесь зияющая бездна...

Внезапно, словно вспышка света, новая идея озарила замутненное сознание Моунтана.

Конечно! Конечно!

Он разразился громким, заливистым смехом.

Как же это раньше не пришло мне в голову?! Теперь, что же... Откуда взять? Аким с сомнением посмотрел на запястья. Нет, так он быстро умрет, эти идиоты из-за этого, пожалуй, и не давали ему ни кисти, ни карандаш, думали, он может повредить себе. Недоумки! Аким Моунтан великий художник. И он собирается жить вечно!

Так, может быть, ноги?

После недолгой ревизии он решил кусать пальцы. Кажется, это самый простой способ добыть кровь.

Лицо художника озарила улыбка, впервые за долгое время в глазах появился огонь, и он с нетерпением принялся за работу. Музыка звучала всё громче, увлекая его за собой. Теперь он уже ничего не слышал и не видел, кроме мелодии и цвета, что несла с собой музыка.

Малая часть его сознания, что еще оставалась в этой части вселенной, недоумевала над тем, почему он оказался здесь. Военные что-то говорили о предательстве и каком-то конфликте. Кажется, он начался довольно давно, но Аким никогда не интересовался политикой и не мог ничего сказать им. Он художник и прилетел туда писать картины. Небесная музыка звучала в том месте очень ярко. Хотя и не стал упоминать о том, что он – синестет.

Ему выкрутили руки и сунули в кутузку. Всё бы ничего, да вот только они забрали все инструменты, а без этого Моунтан существовать не мог и постепенно сходил с ума. Одиночество не тяготило его, нет, наоборот, Аким намеренно искал его. Без людей музыка звучит громче, можно сосредоточиться и ни о чём не думать. Главное — рисовать.

Он нашел выход: кровь — это отличный материал и всегда под рукой. Аким делал мазок за мазком на стене камеры и тихо посмеивался про себя: «Что скажут эти снобы из королевской Академии Художеств? Придут в ужас или будут восхищены? Ведь это не просто работа, это я собственной персоной! Хотя, какая разница? Величие не нуждается ни в одобрении, ни в признании. Людские привязанности скоротечны и не постоянны. Только искусство живет вечно»

Грубый толчок в спину выдернул его из транса. Моунтан потерял равновесие и врезался о стену. От удара пошла носом кровь, и он потерял сознание.

Голова раскалывалась. Аким разлепил глаза – и упёрся взглядом в стену. Набросок! Нет, нет, нет! Вместо выверенных линий – смазанное пятно, словно тащили мешок с картошкой! Проклятые вояки!

– Чтоб вам всем!.. – захрипел Аким, в отчаянии протягивая руку к наброску. – Вы всё испортили! Свиньи! Криворукие! Сволочи!

Рядом с ним стояли двое.

– Да как вы посмели?! – поднявшись, Аким с негодованием накинулся на солдат.

Опешив поначалу от его напора, они быстро пришли в себя.

– Эй, полегче, – сказал первый. На плечах у него были два зелёных ромбика. Взгляд художника автоматически отметил отвратительное, абсолютно безвкусное сочетание цветов. Бордовое на оливковом… Что бы это не значило, он не позволит так издеваться над его работой!

– Это вы полегче! – заорал Аким и подался вперёд. Двухромбовый мигнул, брови его полезли вверх. Художник сделал шаг вперёд, и тут его сознание взорвалось ослепляющей болью…

Забытьё длилось недолго. Моунтан очнулся в темноте. В нос шибанула химическая вонь. Мешок, они снова напялили ему на голову мешок.

Ныли вывернутые назад руки…

– Не слишком большой заряд? – раздался знакомый двухромбовый голос. – Что-то долго он очухаться не может.

– Нормально, – сказал второй. – У меня от шокера ещё никто не умер. Да он очнулся уже! Видишь, кулаки сжимает.

Акима подняли на ноги, тряхнули:

– Хватит притворяться! – прикрикнул двухромбовый. – Шагай, давай!

– Опять?!..

-Ты гляди, он ещё возмущается, – удивился второй. – Давай, ноги переставляй!

Аким шагнул – и чуть снова не растянулся на полу. «Переставляй ноги... Легче сказать, чем сделать.» Кажется, это он пробормотал вслух. Закованный по рукам и ногам, Моунтан еле шагал. Да и спешить не хотелось.

От дыхания быстро намокала ткань мешка, ноги в браслетах все время задевали друг друга, Аким постоянно спотыкался, едва не падая. Во время подобных переходов он совершенно терял всяческое направление, время растягивалось и ему казалось, что они идут часами, хотя не исключено, что допросная была в соседней камере.

Снова нестерпимо яркий свет; его грубо бросили на стул, приковав руки и ноги, заслониться от которого не было никакой возможности. Говоривший всегда находился вне зоны видимости, если бы у Моунтан была возможность открыть глаза, конечно.

– Кто вы?

Аким нетерпеливо вздохнул. Одни и те же вопросы повторялись из раза в раз. Его, и так не ангельское, терпение было на пределе.

– Я художник, Аким Моунтан из Императорской... Хотя нет, меня же исключили. Никак не могу запомнить, – эта повторяющаяся оговорка рассмешила его. – Но это не важно, я снова говорю вам – я Аким Моунтан. Художник. Все что я делаю, – только рисую. Я ничего не знаю ни о каком-то там конфликте, ни о вражеской стороне. Если я не могу быть свободен, дайте мне мои инструменты: холсты, акрил, смолы. Кисти и прочее.

– Что изображено на ваших рисунках?

– Рисунках?! Рисунках?! Похоже, что вам я не смогу объяснить. И закончим на этом. Я творю так, как я чувствую. Все.

– Ваши ранние работы...

– Послушайте, – Аким перебил говорящего, он не желал это больше терпеть. Набросок в его камере все ещё не закончен, но главное, теперь он снова мог творить. Конечно, пальцы были искусаны и невозможно саднили, но оно того стоило, – что вы от меня хотите? Я никак не пойму. Мы с вами будто на разных языках говорим. У вас стандартный переводчик? Может, вы просто...

Разряд тока не дал ему закончить. Выгнувшись, насколько позволяли скованные руки и ноги, художник зашелся в судорогах.

– Вы либо потрясающий лгун, либо дурак, мистер Моунтан. – голос говорившего изменился, он был более спокойный и властный. Теперь кто-то другой задавал вопросы. Похоже там собралась целая делегация.

– Значит, в этом вы поверили мне, – сплевывая кровь прошепелявил Аким, его прикушенный язык еле ворочался.

– Что вы делали в тылу вражеской территории, мистер Моунтан?

– Я уже сказал, что ничего не...

– Разряд!

Аким закричал, побоявшись вновь стиснуть зубы. Боль была такой силы, что сожми он зубы, не ровен час, сломает.

– Мы хотим сотрудничать с вами, мистер Моунтан. Отвечайте на наши вопросы. И никто не пострадает.

Аким тяжело дышал. Проклятые вояки!

– Итак, почему ваши ранние работы, выполнены в более реалистичной манере?

– Это нормально для художника, ищущего свой стиль.

– Но Ваш стиль начал резко меняться несколько лет назад, как вы объясните такую внезапную смену курса?

Аким замолчал в недоумении. Резкая смена? Разве?..

– Неужели? А мне кажется, это естественный процесс в творчестве.

– Разряд!

Он здесь сдохнет, среди этих идиотов, умрет и никто не вспомнит о нем... Проклятые вояки! Да что же им нужно?!

– Где ваши родители, мистер Моунтан?

В голове все ещё стучало от боли. Куда он клонит?

– Откуда мне знать? Может дома, а может пошли за покупками. Отец любит пройтись перед ужином. Если бы вы сказали, который час, я бы, конечно, ответил более точно...

Свет немного угас, и перед взглядом художника возникло какое-то членистоногое.

– Вы знаете, кто это?

– Я плохо разбираюсь в насекомых.

– Это представитель разумной цивилизации агрессоров, с которой у нас война. И, позвольте, я отвечу на вопрос, заданный вам: ваши родители мертвы.

– Что? – перед глазами Акима возник образ седовласых стариков, какая-то старая голопроекция его родителей, сменив образ жука, – Это невозможно.

– Разряд!

***

Ожидание боли или боль? Кажется, под конец Моунтан с радостью встречал ее, ведь мучительное ожидание заканчивалось...

Сколько это продолжалось? Через какое-то время Аким стал непроизвольно вздрагивать, когда человек с вкрадчивым голосом задавал ему какой-то вопрос. Образы родителей сменялись картинами разрушенных зданий, пустых городов. Моунтан чувствовал, что его обрабатывают, только не мог понять для чего, мысли были словно чужие.

Перед взором все время стоял их разрушенный дом, но Аким отказывался в это верить. Однако, сомнения были посеяны. Оставалось лишь рассуждать логически и верить в себя.

Вера в себя и свою семью, единственное, что способно хоть как-то сохранить личность от распада и изменения.

Моунтан растянулся на полу.

Повернув голову, он увидел незаконченный рисунок. Музыка вновь зазвучала в его голове, он отдался ей, покачиваясь словно на волнах. Позволил себе минуты спокойствия и снова вернулся к работе. Благо крови теперь было предостаточно.

***

Военный космопорт в предгорьях Гималаев встретил проливным дождём. По бетонному пятачку посреди зарослей мимозы и мыльного дерева неслись потоки воды. Вода была везде. В небе, в воздухе, на земле. Леднев поёжился: озерцо, за секунды образовавшееся в пилотке, маленьким водопадом пролилось ему за шиворот.

– У нас так всегда, – белозубо рассмеялся встречающий, смуглый индус из юго-восточного отделения. – Зато не душно!

– Это радует, – буркнул капитан.

Капсула подземки уже ждала их. Дафна и двух десантников охраны Леднев оставил в заднем отсеке, а сам устроился впереди, перед полукруглым обзорным экраном. Экран был атавизмом, да и само место, которое раньше назвали бы водительским. Управлять капсулой не требовалось, как и следить за дорогой. Мотора она тоже не имела.

– Пристегнулись! – приказал Леднев. – Креветку не забудьте. Следующая станция Тверь.

– Так точно, капитан, – отозвались сзади.

– Счастливого пути, камрады! – помахал рукой индус на экране.

– К чёрту.

Леднев отжал тормоз, и капсула вкатилась в шлюз. Индус на миг мелькнул в заднем экране, потом ворота шлюза закрылись. Пол задрожал, это насосы откачивали воздух. Капсула проехала ещё немного и мягко ткнулась в пружинный стопор.

Створки ворот впереди разошлись, прямо по курсу вниз уходил бесконечный, подсвеченный фонарями тоннель. Стопор исчез и капсула, набирая скорость, полетела под уклон. Дафн сзади жалобно хрюкнул. Испугался, членистоногое? Ты умеешь бояться? Это хорошо. С существом, которое умеет бояться, всегда можно найти общий язык. Леднев мстительно усмехнулся. Ничего, падать недолго, всего двадцать с копейками минут. Посмотрим, что он — или она, или даже оно? – запоёт, когда мы начнём тормозить и начнутся перегрузки.

…Тверь городок провинциальный, маленький, зато лежит почти посредине между двух столиц. И до Бологого, где правительство и Дума, и до Клина, где генштаб и Ставка, рукой подать. Где и быть Контрразведке, как не здесь?

Города Леднев, как обычно, не рассмотрел. Прямо со станции подземки его забрал полковник Гольдман-Преображенский. В смотровых щелях броневика мелькали пожарища и развалины. На гигантской скульптуре Государя, чудом сохранившейся после года налётов, лежал блик Луны.

– Бомбят? – спросил Леднев.

– Не очень, – махнул рукой полковник. – Можно сказать, вовсе не бомбят.

– А это? – кивнул на развалины капитан.

-А это, капитан, остатки прежней роскоши, – ответил Гольдман-Преображенский. – Мы специально не убираем последствия первого налёта.

– А пожары? – удивился Леднев.

– Пожары, – сказал полковник, – вещь такая. Где мародёры, там и пожары. Пусть креветки думают, что тут одни мародёры остались. Могут они так подумать?

– Чёрт его знает, господин полковник, – пожал плечами Леднев. – Мы когда пленного эвакуировали, так долбали по нам от души, своего задеть не боялись. Я в последний момент его вытащить успел.

– Что это значит, как думаешь?

– Или он очень важен, знает много, не хотели, чтобы к нам попал...

– Или?..

– Или им дела до него нет. Умыкнули — и ладно.

– То есть, – хмыкнул полковник, – ясно, что ничего не ясно.

– Так точно...

До бункера доехали к рассвету. Только здесь Леднев смог, наконец, вздохнуть спокойно. Очень было обидно погибнуть в двух шагах от базы, и пусть полковник говорил, что всё почти безопасно, но... Полковники предполагают, а пули располагают.

В бункере было тихо, но в то же время царила суета, особая военная суета, когда ничего, вроде, не происходит, но все заняты и преисполнены ожидания событий. И уже только поэтому события эти просто обязаны произойти.

Спешили, козыряя начальству, курьеры с папками, зыркали настороженно на дафна. Гудели трансформаторы в серверной, стучали машинки за закрытыми дверями машбюро. Машинки... Леднев покрутил головой. Двадцать первый век на исходе, а у нас — пишущие машинки и машинистки на вольном найме. Спасибо, машинки хоть электронные. Были бы механические, так, вообще, позора бы...

Леденев замер, словно наткнулся на стену.

– Что это, господин полковник?!

В комнате за бронированным стеклом сидел странный человек. Сутулый, косматый, с сумасшедшими глазами. Охристые пятна на концах забинтованных пальцев. Над ним, на стене — рисунок, бурым по серому. Мельтешение линий, хаотическая россыпь точек. Хаотическая?

– Знакомая картина, капитан?

– Нет, не то, чтобы особенно знакомая, господин полковник, но... Полковник!

Бравые десантники разлетелись по сторонам как кегли. Дафн верещал и чирикал, прилипнув к стеклу. Раздувался подглоточный пузырь.

Зашевелились десантники, раздался топот ног по коридору.

– Не стрелять! – надсаживаясь, заорал Гольдман-Преображенский. – Не стрелять... Он что-то увидел, Леднев. Что он увидел?

***

В коридоре послышалась какая-то возня.

Подняв голову, Моунтан с ужасом отшатнулся к стене и, не успев даже толком встать, упал, попятился. Проклятая тварь! Художник даже не заметил, был ли там кто-то еще. Огромный жук занял все его внимание. Ну и мерзость! Аким содрогнулся, живот скрутило в рвотном позыве.

Дни, а может и недели, проведенные в камере вместе с тем вкрадчивым голосом не прошли даром. Сердце заколотилось как бешеное, но это был страх, а не ненависть. Мерзкая тварь припала к прозрачной перегородке, и вот тут-то это и произошло.

Музыка вспыхнула в его голове так ярко, так громко, как никогда прежде. Совсем как в том месте...

Аким встал на ноги. «Вот ты ж, блин, как оно». Он протянул руку вперёд, коснулся ладонью перегородки. Музыка все звучала, все сильнее и сильнее, а перед его внутренним взором возник образ златовласого человека. Тонкого, хрупкого, просящего о помощи.

И тогда художник все понял.

От смеха он согнулся пополам, потом упал на пол.

«Вот идиоты! Идиоты! Проклятые вояки!»

А у него нет ни клочка бумаги. Как ему объясниться с тем насекомышем?!

«Что бы вы все сдохли здесь!»

«Проклятье! Проклятье! Проклятье!!»

Аким оторвал край замызганной робы, вывернув наружу. Быстрее! Быстрее! Зубами оторвал бинты, надкусил и... Остальная вселенная перестала его интересовать. Он слушал, только то, что говорил ему Ннаке-Наив.

Музыка была непередаваемо прекрасна. Гармонична... Но и глубоко тревожна.

Он понял. Понял. Он все понял.

«Вы ещё заговорите обо мне! Аким Моунтан – великий художник.»

Глаза его горели, рука так и летала, над клочком замызганной ткани, а внутри него звучала Музыка Небес.

***

– Прекрати, капитан, – отмахнулся Гольдман-Преображенский. – И хватит тянуться уже, не разжалобишь.

– Я оперативник, господин полковник, – упрямо дёрнул подбородком Леднев. – У меня подчинённые, у меня своё начальство. На передовой люди…

– Здесь тоже передовая, Леднев! – полковник повысил голос. – Сядьте, наконец!

Капитан на деревянных ногах сделал два шага до стола, выдвинул стул и сел. Гольдман-Преображенский покачал головой, вздохнул и занял место напротив. Вытащил из ящика стола старомодные очки, протёр и нацепил на нос, сразу став похожим на дедушку, который собрался объяснять что-то очевидное и мудрое внуку-сорвиголове.

– Ну, что ты как ребёнок, капитан? – укоризненно сказал он. – Ты так и не понял, что произошло?

– Да что такого особенного произошло, господин полковник?

– Они поняли друг друга, – объяснил Гольдман-Преображенский. – Твой пленный и наш чудик-художник, которого некоторые горячие головы считают шпионом. У них теперь есть основания, понимаешь?

– Всё равно, я тут при чём?

– Оттуда, – полковник значительно показал глазами на потолок, – пришла команда всё засекретить. По высшей категории, понимаешь? Особенно это касается непосредственных свидетелей, а мы с тобой самые что ни на есть непосредственные. При нас всё произошло. Так что никуда я тебя не отпущу, да и сам останусь здесь, на казарменном.

– Но вы можете выйти отсюда, – угрюмо сказал Леднев.

– Да, – кивнул Гольдман-Преображенский. – Но не выйду, потерплю. От нас теперь исход войны зависит, самое малое — возможное перемирие и переговоры. Вот так-то, капитан.

– Но что я буду делать? – спросил Леднев. – Я не учёный, не лингвист...

– Будешь при нашей парочке, – сказал полковник. – Наблюдать-то ты умеешь, оперативник?

– Так точно.

– Вот и наблюдай. Много голов хорошо, а на одну больше ещё лучше.

– Разрешите идти? – спросил Леднев, поднимаясь.

-Давай, – встал из-за стола Гольдман-Преображенский. – Продаттестат получишь в канцелярии, там же и направление в общежитие. Я распорядился уже.

...Живописью Леднев никогда особо не интересовался. Поход в музей в выпускном классе да ознакомительный курс в училище. Он смог бы перечислить десяток общеизвестных шедевров, и это всё. Что он может увидеть?

– С художником и так поработают, найдутся знатоки не нам с тобой чета, – объяснил ему старший лаборант, румяный толстячок неопределённого звания. – Твоё дело — дафн. Следи за ним, увидишь, что необычное, фиксируй.

– Да что в нём, вообще, обычного, господин, эээ... – удивился Ленднев.

– Петров, – сказал лаборант. – Называй меня просто Петров, и можно по-простому, на ты.

– В нём всё необычное, – повторил Леднев. – На что смотреть? И почему именно я? Любой справится.

– Не скажи, – усмехнулся Петров. – Ты с этим существом не один час провёл. Из-под огня его тащил, был рядом во время перелёта, да и тут, на Земле, тоже далеко от него не отходил. Так что с его реакциями знаком лучше нас. Неосознанно, – Петров строго покачал пальцем, – знаком.

– Ясно, – сказал капитан. – Но что мы хотим выяснить? Допросить художника, сделать его переводчиком, делов-то!

– Нам не нужен переводчик, – ответил Петров. – Какой из него переводчик, из этого сумасшедшего? Нам нужны переводчики, понимаешь, капитан? Не перевод, а техника перевода.

– Но я...

– Отставить, – сказал Петров, и по тону его Леднев понял, что инструктаж окончен, и что сам Петров минимум майор, а то и выше, если вспомнить, как уважительно разговаривал с ним Гольдман-Пребраженский.

***

Аким не замечал течение времени.

Окружающая обстановка так же мало занимала его. Он забывал поесть, умыться, поспать. Теперь для него существовала только музыка. Тревожная, полная невыразимой муки, тоски и скорби.

Смола и акрил едва успевали высыхать. Он не знал, откуда они вновь появились у него, да и не желал знать. Моунтан жил музыкой, следовал за ней, не замечая ничего вокруг.

На исходе четвертых суток, после той памятной встречи, Аким в изнеможении упал на мягкий ковер, с удивлением отмечая эту разительную перемену. С трудом расцепив склеенные краской пальцы, он поднялся с пола, оглядываясь вокруг.

Как же это произошло?

Теперь его комната была мало похожа на ту тесную камеру. Похоже военные прониклись важностью прямо-таки исторического момента.

В углу стояла мягкая кровать, отдельная ванная комната в конце узкого коридорчика. И, конечно, мольберт. Его походный мольберт! Инструменты и материалы.Половину которых он уже истратил.

Моунтан с любовью посмотрел на дальнюю стену. Краска отлично легла.

Внутри него вновь, как всегда, при виде готовой работы, что-то с болью сжалось, отдаваясь чем-то неописуемо щемящему во всем теле. Это и восторг, и грусть, и печаль, и радость. И конечно, удовлетворение от созерцания гармонии в действии. Всего и не передать.

Это если на первый взгляд. Информативная составляющая полотна гораздо, гораздо пессимистичнее и темнее. Ннаке-Наив должен покинуть это узилище и как можно скорее. Иначе его отпрыски неминуемо погибнут.

Вместе с музыкой пришла боль. Такая невыносимая горькая печаль и безысходность, что Моунтан чуть не задохнулся. Златовласый человечек, за стеклянной переборкой, в изнеможении прижался к стеклу, протягивая руку к Акиму.

– Я знаю, мой друг, знаю. Но что я могу сделать?

Фиолетовые сомнения зазвучали вместе с первыми аккордами, переливаясь в зеленую надежду.

– Да... – Аким на мгновение прикрыл глаза, присаживаясь спиной к стеклу, – Я видел его. Нужно попробовать, другого выхода нет, – он быстро нарисовал ответ прямо на стекле. Точки, линии, завитки.

***

Глядя на этого вояку, сразу и не скажешь, что глубоко внутри него есть сострадание. Вроде бы он такой же, как и остальные, но нет. Его глаза, – глаза человека, ищущего истину, страдающего за нее, и готового бороться за справедливость до последнего.

Он сможет помочь им, Аким не сомневался в этом.

Пока еще не слишком поздно. Провалы в памяти все чаще тревожили его. И это было не сладкое забытье, не катарсис, а глубокая, черная бездна. И это пугало Моунтана. Он терял себя. Точнее кто-то помогал ему в этом. Аким не сомневался, кто. Тот вкрадчивый голос. Проклятые вояки что-то делали с ним. С Ннаке. Если они не выберутся, то умрут.

Бережно выводя каждую черточку, Аким водил кистью по холсту. Сегодня, где-то в середине дня или вечером, – Моунтан давно перестал понимать, где день, а где ночь, – то есть после второго приема пищи, тот-самый будет вновь тереться рядом с их камерой. И не важно, будет ли Моунтан в сознании, сможет ли что-то объяснить тому типу, главное, что бы он увидел картину.

Аким не сомневался, что попал в точку. Чувствовал, того-самого увиденное заденет за живое и заставит самому искать случая поговорить с художником.

Тот-самый. Моунтан усмехнулся, это Ннаке предложил выделить вояку из остальной группы, это он заметил в нём чувство сострадания, не свойственное остальным.

Из-под кисти художника проступал теплый, щемящий и такой узнаваемый сюжет — чистое, безоблачное небо, поле на горизонте, дорога. Деревянный забор и дом. Женщина на крыльце, глядящая вдаль. Она подняла руку, прикрывая глаза от солнца, и смотрит на дорогу. Она ждет. Вся ее напряженная фигура, выражение лица, говорит о такой изматывающей надежде.

Вот-вот тот, кого ждут, вернется.

***

На дежурство Петров пришёл сумрачный, весь вечер бормотал что-то под нос, потирал лоб, передёргивал плечами под белым халатом. Налил кофе только себе, забыв, в отличие от предыдущих дней, предложить Ледневу, отхлебнул, скривился.

– Слушай, капитан, – сказал, – уйду я, а? С утра голова разламывается. Не знаю, может, съел чего?

– Я-то что, – пожал плечами Леднев. – Ты главный.

– Да, согласился Петров, – но, всё равно, нехорошо как-то. Но ты извинишь?

– Конечно, – сказал Леднев, который давно понял, что спорить с Петровым себе дороже. – Только, если случится что?

– Ничего не случится, – к Петрову на секунду вернулась обычная твёрдость. – Собственно, нечему уже случаться. Всё, что могли, мы выяснили, последние штрихи остались.

– Методика перевода есть? – удивился Леднев. – Сделали уже?

Петров поднял на него красные глаза, пожевал губами, нехотя отозвался:

– Практически.

– А я ничего такого и не заметил, – сказал Леднев.

– Это хорошо, – непонятно ответил Петров.

– А с этими что? – Леднев кивнул на разделённую надвое стену из бронированного стекла. В правом отсеке копошился в бассейне дафн, в левом художник склонился над холстом; казалось, он пытается прикрыть картину своей хилой спиной. Странное желание, как тут можно спрятаться?

– Ничего особенного, – ответил Петров. – Креветку вскроем, чудику этому, – он секунду помолчал, – тоже применение найдём. Не думай, не дурнее тебя люди будут решать.

– Я и не думаю, – пробормотал Леднев в спину уходящему Петрову.

Что Петров имел в виду, когда говорил про Моунтана? Какое ему можно найти применение? Чокнутому, – в этом Леднев давно убедился, – не от мира сего художнику? Служить переводчиком он точно не станет, не поймёт просто, что от него хотят. Тогда?..

Тоже вскроют! Самое простое и логичное решение, которое всегда можно оправдать государственными интересами. Впрочем, какое ему до них дело?

Леднев встал, подошёл к стеклу. До них? Интересное дело. Он только что позаботился о враге, о дафне! Просто уже тем фактом, что поставил его рядом с человеком, объединил общим будущим, общей судьбой. Как это возможно? Экая глупость лезет в голову… Леднев помотал головой. Засиделся он тут. На фронт ему пора, на передовую. Передовая – лучшее лекарство от лишних мыслей и сантиментов.

Человек за стеклом развернулся и посмотрел прямо на Леднева. Посмотрел прямо в глаза, как будто видел его. Нет, этого не может быть, сказал сам себе Леднев. Это одностороннее стекло, для заключённых – серая стена! Нет, художник его, конечно, не видел. Он смотрел чуть выше, он не видел Леднева, он просто знал, что капитан тут. Откуда?

Дафн в правом отсеке выбрался из бассейна и тоже устроился у стекла, рядом с перегородкой. Куда смотрел он, Леднев даже не пытался понять. На фасетчатые фасолины глаз падал блик потолочной лампы. Дафн шевельнул рукочелюстями, – и Моунтан словно услышал команду. Он опустил глаза ниже: теперь он уже безо всякого сомнения глядел на капитана! Глядел, не видя. Не мигая, художник шагнул вперёд, потом ещё и ещё, пока не упёрся лбом в стекло.

«Подойди ближе», – шевельнулись его губы.

Сомневался Леднев недолго. Происходило нечто, и какой бы он был наблюдатель, оставь это новое без изучения. Вызвать Петрова, или кто там за него, или нажать тревожную кнопку он всегда успеет.

Он приблизился вплотную и беззвучно произнёс: «Что ты хочешь?»

Художник его не услышал, но оживился дафн. Его движения изменили ритм, он – видел сквозь непроницаемую стену! «Как мы мало про них пока знаем», – мельком подумал капитан.

«Без него они умрут, помоги, – изобразил губами Моунтан. – Эта картина для тебя».

«Кто?» – спросил Леднев, но Моунтан уже сделал шаг в сторону.

Так вот над чем он трудился последнее время...

Капитан замер, стараясь унять сердце. В него ворвалось… что? Были это слова или звуки? Возможно. Были это образы? Наверное. Как хорошо, что он стоит вплотную к стеклу, и камеры наблюдения не пишут слёзы на его глазах! Леднев сглотнул. Кто бы мог подумать, что он столь сентиментален?

Но что он должен теперь делать? Он обязан сделать что-то, если он человек…

Эпилог

– Выпьешь? – спросил Петров.

– Давай.

Петров отомкнул сейф, достал початую бутылку хорошего довоенного коньяка. Экзотические буквы вились по этикетке, обилие завитков и колечек, и ни одного слова по-русски. Зато цифры – свои, родные и понятные. Сорок градусов, ноль-пять литра.

– Семь лет, между прочим, – сказал Петров, разливая коньяк.

– Вижу, – ответил Гольдман-Преображенский, обнимая пальцами пузатый бокал. Нагнулся, втянул ноздрями воздух. – Да, это хорошо. Надоел уже крашеный спирт.

– Война, – пожал плечами Петров.

– Она, паскуда, – согласился Гольдман-Преображенский.

Выпили, минуту посидели. Потом, горестно вздыхая, Петров закупорил бутылку и отправил назад, под защиту электроники и брони.

– Как думаешь, у них получится? – спросил Петров. – В капитане-то я уверен, он легко поддался внушению, но охрана? И у нас, и в порту?

– Охрана получила приказ стрелять мимо, – ответил Гольдман-Преображенский. – Близко, максимально близко, но мимо. Чешуечки с него не упадёт. Ребята там умелые, не подведут. А уж дальше…

– Дальше – понятно, – сказал Петров, – дальше уже не от нас зависит. Всё, что могли, мы сделали. Главное, чтобы креветки поверили.

– Поверят, – произнёс Гольдман-Пребраженский. – Наверное, поверят. Чёрт их знает! Надеюсь только, их тоже война задрала.

– Только и осталось, что надеяться, – согласился Петров. – Ты, полковник, только не забудь, капитана своего от трибунала убереги. Не забудь, полковник.