Так вышло…

Листовки закончились, и Ян Комежкостельский[1] собирался уже покинуть городок, когда увидел не совсем обычную процессию, шествовавшую прямо на него посередине улицы.

Впереди, чуть правее остальных её участников, выступал, поминутно оглядываясь на них через левое плечо, рослый фельдфебель. Затем шёл солдат без оружия, за которым следовал невысокий, но крепко сбитый офицер с «Маузером» в руке, направленным в спину идущего перед ним. Замыкали процессию ещё два солдата с винтовками, шедшие рядом позади офицера. «Арестованного ведут», тут же сообразил Ян.

На мгновение он встретился взглядом с солдатом, идущим под дулом пистолета следом за фельдфебелем. Тот смотрел смело и спокойно, немного печально. Так смотрят люди, которые знают, что сейчас им предстоит пострадать за дело, которое они считают правым. Не будет такого взгляда ни у мародёра, ни у дезертира, ни у кого другого, кто попал под арест за поступок бесчестный или трусливый. И, посмотрев в глаза арестованного солдата, Ян понял: «Это наш». Какой наш? Может быть, большевик, ведущий партийную работу в армии, а может, просто человек, схваченный с листовкой в руках… Возможно даже, с одной из тех, которые Ян раздавал сегодня. И вот тут он мгновенно осознал: просто развернуться и уйти, как собирался, бросив неизвестного товарища в руках ведущих его людей, он теперь не сможет. Ясное дело: время военное, так что грозит солдату или петля, или расстрел, без какого-либо третьего варианта.

Плана никакого не было. Ян просто пошёл вперёд, к тем, кто конвоировал солдата. Отметил мельком: на арестованном ремень, руки его свободны – значит, схватили его только что, наверное, никуда не успели записать, и если ему удастся сейчас скрыться, то это может стать для него спасением.

Это пришло Яну в голову с первым шагом, а со вторым он порадовался тому, что отправился на раздачу листовок переодетым и вообще, изменив свою внешность. Костюм-тройка, глаженая сорочка, цепочка серебряная, якобы с часами (нет на ней никаких часов: не по карману сейчас это), шляпа, аккуратно расчёсанная борода, в руках изящная тросточка… Тросточка с секретом; нет, не со спрятанным клинком, появляющимся при нажатии на замаскированную кнопку, и, тем более, не со встроенным пистолетом-дерринджером: на такие секреты подавно средств нет. Просто выглядит она как тоненькая и лёгонькая, а на самом деле откована из цельного стального прута в палец толщиной, и ею можно коня с ног сбить и казачью шашку сломать одним ударом. А главное, Ян умеет носить все эти господские вещи, как полагается, как их носят фабриканты и профессора, пароходчики и банкиры, так что никому не угадать в нём кузнеца, а не респектабельного господина… пока взгляд не упадёт на его ладони. А перчаток нет: они тоже больно дороги. Но приблизиться к конвоирам, не вызвав у них подозрений, Ян сможет. Что дальше – неизвестно, как пойдёт, что-нибудь да придумается.

Пропустив фельдфебеля справа от себя, Ян свернул и зашёл ему за спину. Поравнявшись с офицером, указал загнутым концом тросточки в затылок арестованного солдата и вежливо осведомился:

– Большевистского агитатора поймали?

Плана по-прежнему не было. Ян, конечно, свято блюл отцовские заветы, сводившиеся к тому, что ясновельможных панов Комежкостельских, не умеющих фехтовать, то есть рубить, колоть и резать других людей, ломать им кости и разбивать суставы любыми предметами, которые хоть сколько-нибудь пригодны для этого, на свете нет, не было, не будет, не бывает и быть не должно. Но каким образом можно с одной тросточкой, хотя бы и весящей, как небольшая кувалда, одолеть четверых вооружённых людей, он себе решительно не представлял.

– Да-с, – важно ответил офицер и степенно кивнул. Что же, значит, верна догадка: товарищ это. И в тот самый момент фельдфебель, оглянувшись через плечо, радостно вскрикнул:

– Так вот же ещё один!!!– и поднял руку, указывая ею на Яна.

Времени, чтобы что-нибудь сообразить, у Яна совсем не было, однако же мысль мелькнула: «Узнал!..» Откуда узнал? Может быть, с 1905-го года в лицо запомнил. А может, кто-то из солдат попался с листовкой и описал фельдфебелю внешность человека, от которого её получил. Только не тот самый, кого ведут под конвоем, целясь в него из «Маузера»: не будет такого взгляда, как у него, у человека, выдавшего начальству агитатора. Да неважно, в общем, откуда фельдфебель его знает… Но по тому, как он вскрикнул, и по тому, как нарушил всю субординацию, не сказав офицеру ни «осмелюсь доложить», ни «ваше благородие» (или кто он там? высокоблагородие? Ян прежде не взглянул на погоны, а теперь времени на это не было), видно было, что узнал его фельдфебель внезапно, и сам этому изумился; изумился и обрадовался.

«Делать-то что???» Разум у Яна был в панике, но руки и всё тело как-то сами собой сработали, как надо…

Он наилюбезнейше улыбнулся фельдфебелю и ответил ему таким тоном, каким отвечают человеку, отгадавшему сложную загадку:

– Точно!

Правая рука его опустила загнутую рукоятку тросточки, направленную прежде в затылок арестованного, на запястье руки, которой офицер держал «Маузер», левая странным образом случилась возле офицерского локтя, а всё тело по какой-то неведомой причине повернулось направо, спиной к офицеру и боком к фельдфебелю. Офицер не успел и подумать о том, чтобы нажать спуск, как затрещала его сломанная рука, и сам он с размаху врезался головой в землю, а «Маузер» выпал из его ладони. «Извиняй, ваше благородие, – мелькнуло в голове у Яна, – Ты, может быть, и не идейный враг трудового народа, а просто случился не в то время, не в том месте… и не с тем предметом в руках, но уж раз случился, то ничего не попишешь. В госпитале полежишь, руку подлечишь – всё лучше, чем на фронте, под германскими снарядами».

Фельдфебель, опомнившись, начал разворачиваться к Яну передом и схватился за клинок, висевший у него сбоку. Ян не успел даже разглядеть, была ли это шашка, бебут или ещё что-нибудь, как в этот самый миг его левая рука зачем-то легла на рукоять тросточки (или это случилось мгновением раньше, когда падал офицер? Ян не запомнил), а тело повернулось в обратном направлении, так что прямой её конец со звучным хрустом прилетел фельдфебелю в локоть левой руки, которой тот придерживал ножны. Фельдфебель пошатнулся, выпустил из ладони клинок, так и оставив его в ножнах, и со стоном схватился ею за раздробленную левую руку. Ян уже, повернувшись, стоял к нему правым боком, а трость его, которую он держал горизонтально правой рукой за середину, а левой – за рукоятку, после удара по руке пролетевшая дальше, была направлена теперь концом в фельдфебельскую грудь. «Поменьше бы тебе радоваться, когда начальству наших товарищей выдаёшь», – проскочила мысль, и тело Яна снова повернулось вправо, с силой уколов фельдфебеля концом тросточки в рёбра. Фельдфебель рухнул на колени и тут же замертво наземь.

На всё, что произошло, понадобилось ни на один миг не больше времени, чем нужно, чтобы человек повернулся на ногах вправо, влево, и затем снова вправо. Но когда Ян поднял глаза с лежащих на земле офицера и фельдфебеля, арестованного солдата перед ним уже не было. «Ну и славно, что исчез, удачи тебе, товарищ!» – подумал Ян, в то время как его тело повернулось снова налево, и как-то вышло, что ещё и широко отшагнуло в сторону и подприсело пониже к земле, чтобы избежать удара или выстрела от двух солдат, шедших за офицером. Но оказалось, что их тоже уже след простыл. «А вот, пожалуй, и ещё лучше. Незачем вам, ребята, получать по голове за веру, царя и буржуазное отечество ни от внешних врагов, ни, тем более, от внутренних. Пусть лучше господа получают».

Ян подхватил с земли оброненный офицером «Маузер» и, сунув его под пиджак – «Теперь, по всему видать, скоро может очень пригодиться», – скрылся в проулке между заборами.

[1] Комежкостельский – это полонизированная и затем русифицированная форма титула пан Хаммер-Кастльский, т. е. пан из Хаммер-Кастля – потомок той ветви Мак-Хаммеров из Хаммер-Кастля, что близ Керкуолла на Мейнленде в Оркнее, которая в результате религиозных войн в Шотландии покинула Оркнею и переселилась в Польшу. Об истории этого клана можно узнать из книги «Сага о крокодилах».