Таксидермист Митя

В небольшой частной мастерской по изготовлению чучел усердно трудился Митя, пятидесятидвухлетний таксидермист. Вокруг него суетился начальник — Павел Николаевич, юркий и вертлявый мужичок на пару лет моложе Мити.

— Эх, Митяй, какой заказ! Целых пять позиций — для нашей маленькой конторки это целое состояние, а какая реклама на будущее! — говорил, довольно потирая руки начальник. — И прямо под Новый год! Будет тебе хорошая премия, ну и мне, конечно, тоже.

— Палыч, ой, Павел Николаевич, премия — это хорошо, это божественно! Праздник на носу, а у нас телевизор барахлит, ёлка старая, мать ругается. Так хоть её порадую.

— Порадуешь! Ещё как порадуешь! Думаю, что с такого заказа и себя маленько побаловать останется.

— Хорошо бы, ёлки зелёные! — присвистнул Митя, поправляя чучело зайца. — А что за заказ такой необыкновенный?

Павел Николаевич погрузился в телефон и начал листать сообщения в почте.

— О, нашел. Селезень — одна штука, белки — две штуки, ворон – одна штука, скелет анатомический сто восемьдесят сантиметров — одна штука.

— Скелет? — поднял на начальника удивленные глаза Митя. — Сто восемьдесят сантиметров? Это чей же? Лося или медведя?

— Какого еще лося? Дурень! Человеческий. Мужской.

— Николаич, ты что, шутишь что ли?

— Какие уж тут шутки?

— Ёлки зелёные! — захлопал глазами Митя, — да где я его достану? Я на кладбище кости рыть не пойду, даже не просите. Ни за премию, ни за две… — Он немного помолчал, а потом добавил едва слышно: — шибко боязно.

— Да ты что, сдурел совсем, что ли? Какое кладбище? Это для художественной школы заказ. Один влиятельный меценат хочет преподнести в дар, ну и обратился к нам. Что я, должен был отказаться от такой сделки из-за какого-то несчастного скелета и оставить нас без премии и без зарплаты? И, между прочим, эти кости самые дорогущие!

— Нет, конечно, — с сомнением пожал плечами Митя, — только вот тут срок две недели, а я двести костей и за полгода не выпилю.

— Ничего. Помаленьку! Глаза боятся, а руки делают! Ты мужик головастый, что-нибудь придумаешь. Давай-ка зайца этого плешивого в сторону отложи пока, не горит. Есть дела и поважнее!

— Куда отложи? Завтра Прошка придет, он же всю сумму сразу внёс.

— Ничего, подождёт твой Прошка. У него один заяц, а тут пять позиций, да ещё каких!

— А аванс?

— Опосля. Как от мецената получу предоплату, так сразу тебе и переведу. Ты пойми, сроки поджимают, а заготовки старые есть, вот их и используй. И вообще, у тебя одни деньги на уме! Ты бы лучше о школьниках подумал, которые ждут-не дождутся, чтоб нарисовать твои чучела. Стыдно, Митяй, тебе должно быть, стыдно!

Начальник похлопал Митю по плечу, довольно крякнул, что так ловко переложил хлопоты со своей головы на чужую, и направился к двери.

— О деньгах, о деньгах! — передразнил Павла Николаевича Митя, — можно подумать, что ты не о них, а о детках печёшься, образина косая.

— Ты что-то сказал? — оглянулся начальник.

Митя вспыхнул и тут же покраснел как варёный рак.

— Счастливого пути вам пожелал.

— Ну-ну, — ухмыльнулся начальник и скрылся за дверью.

По дороге домой Митяй решил зайти на почту и немного развеяться. Осадок от встречи с начальником никак не проходил. Голова гудела от навалившихся забот словно разъярённый улей. За прилавком суетилась почтальонша Надежда, румяная женщина лет сорока пяти с пучком рыжих волос на вытянутой голове. Она аккуратно раскладывала газеты и журналы, кутаясь в пуховый платок. Обернувшись на шум в дверях, почтальонша расплылась в довольной улыбке и пошла к прилавку, виляя увесистыми боками.

— Здравствуй, Надежда. Как жизнь молодая? — выпалил мастер.

— Вашими молитвами, Дмитрий Михайлович.

— Ну и слава богу! А я тут за журнальчиком для матери забежал. Уж больно она сплетни любит, в особенности столичные.

— А как же, знаю. Специально для Нины Семеновны всегда свеженький откладываю.

Не сводя голодных глаз с мастера, она полезла рукой под прилавок и вытащила оттуда еще июньский, замусоленный номер и протянула его Мите. Тот принял журнал и брезгливо повертел его в руках

— Чего-то он потрёпанный уж больно. Почище-то нету?

— Так последний. Расхватали всё.

— Ну, ладно, — пожал плечами Митяй и собрался уходить. Он и сам уже пожалел, что зашёл. Надеялся, что почтальонша отвлечёт его от грустных мыслей, но её чересчур настойчивый взгляд ему претил.

«Тьфу ты, чёрт! Из огня, да в полымя! — подумалось мастеру, — хрен редьки не слаще! Домой надо бежать скорее.»

— Митрий Михалович, может мы посидим завтра вечером у меня, я пирожков испеку. Именины-то раз в году бывают.

Мастер сморщился и сделал шаг к двери.

— Уж даже и не знаю…мать давлением мучается, не хорошо её одну-то оставлять. Ругаться будет…

— А Новый год вы с кем будете отмечать?

Митяй и вовсе развернулся, съёжился и сделал решительно ещё два шага к выходу.

— Знамо дело, с матерью, конечно. С кем же ещё?

— Я вот тут подумала, может у меня соберёмся? Или я к вам приду…

Митяй резко обернулся, подлетел к прилавку и замахал руками.

— Да, что ты! Что ты! Насчёт именин что-нибудь придумаю, так уж и быть. А вот Новый год…

Он безапелляционно, отрицательно несколько раз мотнул головой и бросил:

— Мне пора. Спешу крепко!

Потом запустил руку в карман, выудил оттуда конфетку неопределённого содержания, в потрепанной обертке и положил ее на прилавок. Покраснел, заметался и поспешил к выходу. На пороге бросил журнал и хлопнул дверью.

Надежда, не спуская глаз с двери, развернула конфетку и закинула её в рот. Потом подошла к валяющемуся на полу журналу, подняла его и убрала на полку.

— Ну, до следующего раза, — хихикнула она.

Митяй явился домой расстроенный, если не сказать смурной. Он жил с матерью в старой двушке на окраине маленького уральского городка. Нина Семёновна, завидев пришедшего с работы сына, засуетилась на кухне. Митяй, смочив руки водой и плеснув на бледное лицо, устало бухнулся на табурет, уставившись в одну точку. Перед ним тут же нарисовалась ароматная тарелка борща, горбушка свежего чёрного хлеба, натёртая пахучим чесноком, и банка сметаны. Но Митяй лишь взял ложку в руку и начал задумчиво мешать суп, предварительно ничего туда не положив.

— Ты что кислый такой, Митюша? Случилось чего? — спросила Нина Семеновна, усаживаясь рядом с сыном.

Она подпёрла массивный подбородок широкой рукой и пододвинула Митяю банку с самодельной сметаной, но сын никак не реагировал.

— Опять этот паскудник Пашка из тебя жилы тянет?

Митя наконец поднял уставшие глаза и еле слышно процедил:

— Знамо дело!

— Послал бог племянничка! Спасу нет! Я ему устрою, охламону проклятому! Ты ж у меня талант! Золотые руки, а он только и знает, что деньги на тебе делать! Что на этот раз?

— Да заказ новый, большой, а срок — до Нового года.

— Осподи! — всплеснула руками мать. — Да у нас заготовок полгаража. Неужто не справишься? Или там крокодил нильский требуется?

— Хуже! Скелет человеческий, сто восемьдесят сантиметров. Вот где я его возьму?

— Подожжи, подожжи… — Мать встала и начала расхаживать по кухне. — Не поднимай волны, лучше ешь давай, а то остынет совсем. А ещё лучше, выпей махонькую.

Она вытащила из шкафа бутылку без этикетки, налила стопку до краёв и поставила перед Митей. Он тут же опрокинул её и. недовольно поморщившись, прохрипел:

— Не пошла, сволочь!

Нина Семеновна ухмыльнулась — этот трюк она уже знала — и тут же налила ещё стопку. Митя опустошил и эту, а потом с аппетитом принялся за суп. А мать, сделав пару задумчивых кругов по кухне, подошла к телефону и стала спешно набирать номер.

— Ало, Михалыч! Это Семёновна. Дело есть. Слушай, у вас там в кабинете биологии скелет человеческий имеется? Ага, ага. Скоммуниздить бы его. Пол-литры поставлю. Ты мою настойку на вишневых косточках знаешь. — Она смущенно захихикала, а потом вдруг всё кокетство разом сошло с лица, и оно тут же приобрело серьёзный вид, если не сказать враждебный: — Какое подсудное дело? Ты что брякаешь, охламон? Ну, тогда завтра ночью сделаешь вид, что тебя понос пробрал, оттого и на посту отсутствовал.

Нина Семёновна хлопнула трубкой и, уперев руки в боки, повернулась к Мите.

— Ну, всё в ажуре! Будем брать!

Ночью в школе хоть глаз коли. Охранника на месте нет, как и было условлено заранее. Нина Семёновна пролистнула журнал, вычислила номер кабинета биологии и схватила с крючка соответствующий ключ. Передав его сыну, она осталась ждать внизу, а Митя крался по коридору к лестнице с небольшим фонариком в руках. Он медленно поднялся на второй этаж и, бесшумно отперев нужную дверь, начал шарить внутри. Стройный ряд стульев косился на Митяя с каждого стола, словно стадо рогатых оленей разом обратили свои морды к неведанному гостю. Скелет красовался в самом конце класса. Лунный свет падал аккурат на его череп, придавая ему еще более зловещий вид. Митя поёжился. Настоящий он или нет, чёрт его знает! А вдруг настоящий?! Но пускать такие мысли в голову было губительно, и мастер, стряхнув все сомнения, решительно направился к скелету.

Взяв фонарик в зубы, Митяй подхватил кости и ринулся скорее вон из класса. Скелет был совсем не тяжёлый, но объёмный и, выходя из кабинета, Митя и сам не заметил, как треснул черепом о каркас.

— Батюшки-светы! — зашептал он и перекрестился.

Потом остановился, внимательно осмотрел череп и, утерев рукавом взмокший лоб, двинулся дальше к лестнице. У самых перил ему вдруг показалось, что внизу раздаются незнакомые голоса и страшно испугался. Руки тряслись мелкой дрожью, а в горле пересохло будто в пустыне. Он и раньше был не в восторге от этой затеи, даже если мать предварительно договорилась со сторожем Михалычем, который вот уж лет двадцать сох то ли по настойке на вишнёвых косточках, то ли по самой Нине Семёновне. Митя вцепился одной рукой в перила и начал красться по лестнице вниз, чтобы незаметно подглядеть, кто это там разговаривает, и при случае обнаружения чужих тут же ретироваться обратно в кабинет биологии. Но вестибулярный аппарат подвёл его, а может, и не он, а возобладавший страх, но Митяй тут же поскользнулся на ступенях и, выронив фонарь, с оглушительным грохотом покатился вниз по лестнице вместе со скелетом, чьи кости отбивали барабанную дробь по каждой гранитной ступеньке, разнося неприятное эхо по всей школе.

— Осподи! Кости целы? — зашептала подлетевшая к сыну Нина Семеновна. Она ощупывала Митю, больно впиваясь в его дряблое тело.

— Чьи? — скидывая руки матери и потирая, ушибленное колено, застонал мастер.

— Твои, конечно. На кой черт мне о скелете этом поганом волноваться?

— Целы. Пошли скорее отсюда, пока не замели.

Они подхватили скелет и заковыляли наутек, насколько позволяли Митины новоприобретённые ушибы…

…На следующий день наступил Новый год. Нина Семеновна отчаянно кромсала салаты и, не умолкая, ворчала, в то время как сам Митя безуспешно пытался собрать искусственную ёлку — она неумолимо рассыпалась у него в руках. Оторванные иголки устилали паркет. Митя злился. Мать злилась. О праздничном настроении не было и речи.

Вдруг по квартире пронёсся телефонный звонок, мастер чертыхнулся, швырнул в сторону очередную развалившуюся ветку и схватил трубку. Поставив звонок на громкую связь, смачно гаркнул:

— Я!

Не дожидаясь ответа, вытащил изоленту, вновь подобрал сломанную ветку и начал её чинить. Из трубки послышался строгий голос начальника:

— Митяй, ты чучела в Питер отправил?

— Какие чучела?

— Это ты меня спрашиваешь, какие чучела?! У тебя их что, целый склад, что ли?

— Палыч Николаич, тьфу ты, Павел Николаевич, ёлки зелёные, но ведь деньги так и не пришли! А потом, я давеча курьера вызвал, так он не явился, а я тоже человек! Новый год на носу. У меня мать больная, инвалид второй группы, туалет засорился, чайник прохудился, щели в окнах, а…

— Кончай весь свой список перечислять, сто раз слышал. Да и мать твою я как облупленную знаю. Мне сегодня опять звонили. Так вот, если посылка не будет доставлена в школу к первому рабочему дню нового года, с меня самого шкуру снимут и на чучело пустят. Про скелет вообще молчу.

Голос начальника перебил раздавшийся из кухни недовольный ропот матери:

— Нарисовался, Гусь-Хрустальный! Пошли его к чёрту! Обещанную премию зажал, так ещё и в законный выходной работать заставляет! Знай, своё долдонит. А ты как телок бессловесный всё тычешься! Праздник на носу, а у нас ни ёлки, ни салатов, ни телевизора нового! Я уже и в магазине приглядела, даже отложить попросила! Перед людьми стыдно! Чтоб его кондрашка хватила, ирода!

Митя бросил недоделанную ветку, влетел на кухню и замахал перед материнским носом увесистым кулаком. Но та не остановилась, а, словно заезженная пластинка, начала повторять всё то же самое, только ещё громче. Митя со всей дури начал стучать себе кулаком по лбу, так что замелькали звездочки перед глазами и, разъярённый, скрылся в комнате, с треском захлопнув дверь.

— Ну, вот что! — прошипел в трубку начальник, — будем считать, что я этого всего козлогласия не слышал. Ноги в руки и бегом на почту посылку оформлять, благо она сегодня до обеда работает. Как отправишь, мне тут же квитанцию пришлёшь.

Митя молча отключил телефон, пнул со всей дури ногами ветки, разбросанные по полу, оделся и недовольно бросил матери на ходу:

— Через час вернусь.

Он хлопнул дверью, а в след ему опять полетели очередные претензии, которых он, к своему же счастью, уже не слышал.

Добежав до гаражного комплекса, Митя, зябко переминаясь с ноги на ногу, ковырял ключом в обледеневшем замке. Уж он и тёр его, и дул со всей мочи, и плевал в скважину — замок никак не хотел поддаваться, пока отчаявшийся Митя не начал его материть на чём свет стоит. Тогда замок тут же щёлкнул. Митя отбросил его в снег и зашёл внутрь, оглядываясь по сторонам. Обнаружив стройный ряд коробок, он вытащил из кармана сложенный список, развернул его и начал зачитывать вслух: — Ворон corvus corax обыкновенный — одна штука, селезень породы кряква — одна штука…

Он отложил список и потянулся к верхней полке. С трудом стащил оттуда две коробки и начал их по очереди открывать. Запустив руку в первую, выудил за шею селезня. Но грохнувшая, словно пушечный выстрел, железная дверь так напугала Митю, что найденный селезень тут же выскользнул из рук. Перекрестившись несколько раз от испуга, он снова потянул руку за чучелом и с ужасом обнаружил, что у селезня отвалился глаз.

— Батюшки - светы! — воскликнул Митя, опустился на колени и начал шарить по полу.

В ладони то и дело впивались занозы, но Митяю было не до них. Вдруг под стеллажами блеснул малюсенький стеклянный шарик. Он с радостью вытащил его и попытался впихнуть обратно, но тот и не думал держаться. Митя издал отчаянный вопль и спросил сам себя:

— Ну и что теперь делать? Чёрт безрукий!

Спасительная мысль не заставила себя долго ждать.

— Надо выпить! — забубнил он себе под нос, — Потрясения такие, что спасу нет, аж весь похолодел изнутри. На кой шут мне эти хлопоты?

Он прощупал пыльные полки, нашёл бутылку водки, откупорил её, понюхал и поморщился. Затем рука скользнула в карман и достала оттуда жвачку. Митя налил водку в стакан, опрокинул залпом и тут же зажевал фруктовым миксом.

— Не пошла, сволочь! Надо ещё одну принять!

Он незамедлительно приступил к новой порции, но уже с удовольствием, смакуя, и, пожевав ещё немного жвачку, достал комок изо рта, оторвал небольшой кусочек и прилепил глаз селезню.

— О! — радостно воскликнул Митя, — надо же, работает!

И уже воодушевленно, с настроением принялся вновь зачитывать список и проверять.

— Белки рыжие — две штуки, — вытащил их из коробки и, прыснув: — Страшные как черти из преисподней! — убрал обратно.

— Ёлки зелёные, ну, за чертей, что ли! Чтоб они никогда из своей коробки не вылезали и честным людям жить не мешали.

Молниеносно опрокинув в себя стакан, он продолжил осмотр.

— Сыч — одна штука. Стоп! Откуда сыч взялся? Не было сыча.

Размышления Митяя о том, был ли изначально в списке сыч или нет, прервал звонок. Мастер посмотрел в телефон и ухмыльнулся:

— А вот и настоящий сыч нарисовался, собственной персоной. Сейчас пойдет зубоскалить.

Он ткнул пальцем в экран и затих в ожидании.

— Ну, что там у нас? — раздался нетерпеливый голос начальника, — Митяй, кончай носом швыркать! Через час почта закроется! Если заказ не отправишь, уволю, к чёртовой бабушке! Пеняй на себя!

Митя скорчил рожу экрану, отключил телефон и вновь принялся за дело.

— Скелет. Красавец! Как настоящий! Прям жалко отдавать, уж шибко он мне глянется! — чуть не всплакнул мастер, убирая кости в коробку.

Придирчиво осмотрев ещё раз заказ, он радостно провозгласил:

— Ну, всё на месте!

Митяй погрузил чучела в тачку, схватился за ручки, и подогнав её к входной створке, неожиданно споткнулся о порог. Тачка вылетела на улицу, и все коробки попадали в снег.

— Да что ж за день такой сегодня? — отчаянно взвыл Митяй, ползая на карачках по мокрому снегу.

Он схватил одну коробку, потряс её в воздухе и в ответ ему что-то неприятно загремело, будто отвалилось несколько деталей.

— Ах, чтоб вас всех! — воскликнул мастер, поднимаясь на ноги.

Он с яростью закинул свою поклажу обратно в тачку и покатил её нетвердым шагом прямиком на почту. Подрулив к двухэтажному невзрачному зданию, мастер обнаружил, что перед ним лестница. Митя тяжело вздохнул и схватив две коробки, затащил их наверх, потом ещё две, поставил на пол и повернулся к двери. Дернул ручку и ввалился внутрь. Почтальонша Надя натягивала пуховик, попутно выключая свет и решительно продвигаясь к выходу. Она подняла голову на шум и обомлела, но тут же решила натянуть маску недовольства и выгнать Митяя взашей, чего бы ей это не стоило.

— Закрыто, не видишь, что ли? Куда прёшь, да ещё с коробками!

— Как закрыто? — отчаянно промямлил Митя, — почему закрыто? Десять минут ишо!

— Ходют тут, топчут. Они люди, а я нет, что ли? Мне что, праздновать не надо, что ли? — распалялась почтальонша.

— Ну будь человеком, Надежда! Прими коробки и иди себе с богом отмечать. Войди в положение. Позарез как надо. Ведь уволют меня, к чертям собачьим, — взмолился Митя, — ёлки зелёные!

— М-да? — уперев руку в бок, выпалила почтальонша, — а когда я тебя на свои именины приглашала, что ж ты не явился, а?

— Когда это было? — непонимающе захлопал глазами Митя.

— Так две недели назад. Я стол накрыла, причёску сделала, до полуночи просидела за столом, — сорвалась на слезы почтальонша, — а теперь — будь человеком, Надежда?

— Батюшки-светы! — хлопнул себя по лбу Митя, — забыл. Прости, Надежда! Ёлки зелёные. Ведь не со зла, устал я крепко. Сплошные хлопоты.

Он внимательно посмотрел на почтальоншу и почему-то только сейчас заметил, какие у Надежды удивительные глаза — голубые, голубые, а когда злится, вдруг становятся серыми, словно небо вот-вот прольется дождём. Почему он раньше этого не замечал? Вот только нос, правда, слегка походит на вороний клюв, но ведь это же не страшно. Зато волосы такие пушистые и мягкие, а ещё рыжие-прерыжие, как у белки весной. Митяй невольно залюбовался.

Надежда вытерла слезы и презрительно бросила, выключая последнюю лампочку:

— После праздников приходи.

Но не успела она проследовать мимо ошарашенного мастера, как в дверь вломилась запыхавшаяся Нина Семёновна.

— Отправил, кровинушка ты моя?

Митя лишь горько отмахнулся, поднял с пола коробки и понуро поплёлся к двери. Нина Семёновна переводила наливающийся кровью взгляд с сына на Надежду, а потом словно пантера набросилась на неё:

— Ты что, образина косая, не можешь коробки у человека принять? — взревела мать, — стоишь тут, рот раззявя, честных людей задерживаешь! Правильно от тебя муж ушёл, от такой нерадивой! Ещё, считай, долго продержался! Так ему памятник при жизни за это надо поставить!

Надежда обмерла во второй раз, только уже не от чувств, а от страха и стыда. Муж-то и вправду сбежал к другой, оставив её с двумя детьми. Она побледнела, стала стягивать с себя пуховик, а руки тянулись к выключателям и вновь зажигали потушенные лампы.

— Нина Семёновна, да что ж вы такое говорите, я ж только хотела…

Потом она бросилась к Мите, отобрала у него коробки и понеслась на свое рабочее место оформлять скорее бумаги.

— То-то же! — победоносно воскликнула мать.

Когда оставалось приклеить квитанцию на последнюю коробку, дверь почты распахнулась, и внутрь влетел раскрасневшийся Павел Николаевич. Увидев знакомые коробки, он радостно заорал:

— Успел! Слава богу! Успел!

— Палыч Николаич, тьфу ты чёрт, — запнулся Митя, — Павел Николаич, сейчас всё сделаем. Последняя осталась. Ёлки зелёные.

— Вертай обратно! — начальник подлетел к почтальонше и начал отбирать у неё коробки. Но та вцепилась в них мёртвой хваткой и не отдавала, вперив взгляд в Нину Семёновну и ожидая её негласного разрешения.

— Случилось что? — недоумённо спросил Митя.

— Случилось! Мецената-то нашего, оказывается, ещё вчера посадили за взятку в особо крупном размере, все счета заморозили, не видать нам оплаты как своих ушей. А без оплаты шиш им, а не чучела со скелетом! Так что вертай всё обратно на склад. Слава богу, успел! — задыхался то ли от счастья, то ли от марш-броска до почты начальник. Надежда ослабила хватку и выпустила коробку.

— Ах ты, паразит! — заорала Нина Семёновна, — всю душу из моего ребёнка вынул! Все жилы вытянул. Гоняет его по всему городу туда-сюда, да ещё и насмехается!

— Ты что, Семёновна, ты что?

— Сифон свой закрой! Тоже мне, голубь мира нашёлся!

— Нина Семёновна, — проронил робко побледневший начальник. Тяжёлую руку тётки он знал не понаслышке. — Каюсь, не доглядел, моя ошибка. Всё исправлю! — и тут же поспешил ретироваться, пока тётка не опомнилась и не приложила его чем-нибудь увесистым.

До Нового года оставалось всего четыре часа. Расстроенный Митя ввалился в квартиру, втащил ненавистные коробки и принялся снимать куртку, которая всё время цеплялась рукавом, лишь подливая масла в огонь и без того испорченного настроения. Нина Семёновна, обозлившись на весь свет, включая любимого сына, который, по её словам, уже в гараже наспиртуозился, с почты направилась прямиком к соседке отмечать Новый год. И пусть ему, то есть сыну, будет стыдно!

Митя выдохнул, опустил напряжённые плечи и полез в холодильник. Его уже несколько часов мучал голод, он даже не помнил, ел ли он вообще сегодня или нет. Праздничные запасы потрясли своей скудностью: бутылка водки, шампанское и батон колбасы. А где же салаты, которые так отчаянно стругала мать всё утро? Непонятно.

Раздосадованный Митя вернулся в свою комнату, сгрёб с пола сломанную ёлку и в несколько заходов выкинул её в мусоропровод. Бережно достал из коробки скелет и начал собирать его. В квартире воцарилась какая-то неприятная тишина, совсем не подобающая предпраздничному настроению. Её непременно хотелось нарушить. Взяв пульт с тумбочки, Митя попытался включить телевизор, но тот не подавал никаких признаков жизни. Тогда он поплелся на кухню, где стояло небольшое старенькое радио. Крутанул ручку, и по всей квартире полились весёлые новогодние мелодии.

— Совсем другое дело, ёлки зелёные! — улыбнулся Митя и вновь погрузился в сборку скелета, весело подпевая.

Когда «красавец» был готов, мастер обмотал его новогодней гирляндой, отнес на кухню и, заботливо усадив за стол, включил в розетку — скелет замерцал всеми цветами радуги.

Часы неумолимо приближались к двенадцати, настало время проводить старый год. Митя вытащил чучела из коробок и рассадил их на кухонном столе. У белок были скошены уши, у ворона клюв съехал в сторону, у селезня отсутствовали оба глаза. Митяй оглядел свой праздничный натюрморт и, хлопнув себя рукой по лбу, полез в холодильник, достал оттуда бутылку водки, колбасу, аккуратно нарезал и разложил на тарелке. Затем выключил свет, так что осталась мигать только гирлянда на скелете, и уселся за стол. Заполнив стакан до краев, уже поднял его для тоста, но перед этим окинул взглядом своих «собутыльников» и недовольно поморщился. Одному пить как-то не пристало, он же не алкаш какой-то! Митя поставил стакан обратно, потянулся к шкафу, вытянул оттуда еще один, налил до краев и пододвинул скелету:

— Уж шибко ты мне глянешься! Виталиком будешь.

От волнения стакан плеснулся в руке.

— Ну, что? С праздником дорогие мои!

Опрокинул залпом и закусил колбасой. Митя долго и тщательно пережевывал кусок, словно обдумывал очередную речь:

— М-да, остались мы с вами одни-одинёшеньки. И вы все потрепанные, и я не первой свежести. Жизнь как-то по-дурацки сложилась. Жену не отстоял, сбежала она от меня. Скорее, не от меня, а от матери моей. Эта кого хочешь с ума сведет! Ты её берегись, Виталька, лучше под горячую руку не попадайся, а то и тебе достанется. Сын тоже знать не хочет, трубку даже не берёт. Палыч этот Николаич, скупердяй тот ещё, только деньги на мне делает. А с другой стороны, кто я без него? — он окинул взглядом чучел словно ожидая от них ответа, ну или хотя бы сочувствия, но конечно же не дождался и продолжил: — вот и приходится молча сопеть в тряпочку, да реверансы отвешивать. Почтальонша эта виды на меня имеет. К рукам прибрать хочет. Встретились разок в месяц и хватит, а ей все мало! Нет, ну она, конечно, баба неплохая, симпатичная, хозяйственная, но куда мне с моей матерью опять в эту петлю ̶ то лезть? Ведь то же самое выйдет…нет, ушел мой поезд, тю-тю. Эх, давайте-ка проводим старый год. Пусть в нём останется всё плохое. Может в новом улыбнётся счастье. Хоть капельку!

Он вновь налил себе водки и, чокнувшись с Виталиком, выпил. На часах уже было 23:40. В коридоре едва скрипнула входная дверь, но Митя настолько погрузился в свою исповедь и изливал без разбору всё, что накипело за долгие годы, что не услышал, как в квартиру вошла мать. Румяная с мороза, весёлая, с букетом из свежих еловых веток и тортиком в коробке. Митиным любимым — «Птичье молоко». В коридоре было темно, а руки заботливой матери оказались заняты покупками, да и сына на кухне она никак не могла разглядеть. Лишь скелет зловеще мерцал в темноте, озаряя на мгновения уродливые звериные рожи, непонятно откуда взявшиеся на их обеденном столе. Мать чувствовала, что ей не хватает воздуха, а коридор почему-то начинает вращаться вокруг неё с бешеной скоростью, словно туннель, и там впереди отнюдь не белый свет, а адское чистилище. Она издала отчаянный вопль и грохнулась на пол, потеряв сознание…

Митя вздрогнул от неожиданного глухого удара, но коридор оказался настолько тёмным, что не было никакой возможности что̶ либо разглядеть. Он вскочил, щелкнул выключателем и, с ужасом обнаружив распластавшуюся на потертом линолеуме мать., впал в стопор. Потом рванул на кухню, но по пути нечаянно наступил на коробку с тортом, чертыхнулся, заметался к холодильнику в поисках нашатырного спирта — его там, конечно же, не оказалось, стал открывать подряд все шкафы, выдвигать ящики — пусто. Но тут вдруг до него донеслись едва различимые всхлипы, и он, стремглав кинувшись обратно в коридор, опустился на колени рядом с матерью. Та пришла в себя и уже вовсю причитала:

— Оспади! Горе-то какое! Единственный сын, допился до зелёных чертей! Ой, люди добрые, помогите! Мать на чучело беличье променял, совсем умом двинулся. Со скелетом водкой чокается!

— Виталика не тронь, ёлки зелёные!

— Я тебе покажу Виталика, обормот! — вдруг заорала Нина Семёновна, схватила с пола еловые ветки и впервые в жизни начала хлестать ими Митю.

— Да ты что? Взбесилась, что ли? — уворачивался мастер, пока настойчивый звонок в дверь вдруг не отрезвил обоих.

Они замерли на мгновение и переглянулись: гостей в столько поздний, да ещё предпраздничный час никто не ждал. Митя нехотя пошел открывать.

— Митяй, с праздником, дорогой мой! С новым годом! С новым счастьем! — ввалился в квартиру начальник, отряхивая пушистый снег с воротника.

— Чего припёрся? — злобно бросила Нина Семёновна, все ещё восседавшая на полу. — Ну, сейчас пойдет икру метать, только банку подставляй!

— Палыч Николаич, тьфу, ты чёрт, Павел Николаевич, — покраснел Митя и беспомощно развел руками.

— Ладно уж, — усмехнулся начальник, — мне Палыч Николаич даже больше нравится, душевнее что ли, бог его знает. Я чего пришел-то. В общем после праздников жду тебя на работе. Ну, пока без премии, конечно, увы. А в качестве компенсации привёз тебе старый телевизор из мастерской. Дарю от чистого сердца!

— Спасибо. Не нужен мне ваш старый телевизор.

— Ну, не надо, так не надо. Только не хорошо, праздник все-таки!

— Можно мне в качестве компенсации скелет себе оставить?

— А, всё равно сделка пропала. Чёрт с ним, забирай!

— Давай сюда свой телевизор, — тяжело поднимаясь на ноги, бросила Нина Семеновна.

Павел Николаевич скрылся за дверью и показался с увесистой коробкой в руках.

— Туда неси, — продолжала командовать хозяйка, указывая на кухню.

Не успел Митя захлопнуть дверь, как на пороге показалась почтальонша Надя. Кутаясь в объемный пуховик, она вытянула вперед очередную коробку, так что не было видно смущенного румянца на щеках. Митя молчал ̶ от этих бесконечных коробок у него уже в глазах рябило.

— Вот, на почте белок своих оставили.

— Спасибо, — протянул в ответ мастер руки, чтобы принять пропажу. Он хотел добавить что-то ещё, но нужные слова никак не попадались на язык — он словно онемел и совсем не слушался.

Ничего больше не дождавшись, Надя обречённо выдавила:

— Ну, я пойду.

И тут бой курантов звучно прокатился по коридору, Митя, опомнившись, втянул за руку Надю в квартиру и закрыл дверь на щеколду. Невероятное счастье вдруг накрыло его своей волной, и ему так захотелось разделить это чувство со всеми собравшимися. А может поезд̶ то и вовсе не тю ̶ тю, только подъезжает? А что, если надо просто взять все в свои руки и действовать? Вот же она — красивая, русская баба. Бери и радуйся! Митяй бросился к холодильнику, достал шампанское и на ходу стал открывать. Пробка стрельнула в потолок, отрикошетила, пальнула скелету прямо в голову и застряла вместо глаза, но Митя лишь громко засмеялся. На душе у него было тепло и радостно. Мастер разливал игристое по гранёным стаканам и раздавал гостям.

— С новым годом! С новым счастьем!

— Ура-а-а-а-а-а!