Таксист из Forbes

Двадцать три метра.

Здесь, внизу, мир превращается в 4К-картинку с выкрученной на максимум насыщенностью. Бирюза перетекает в ультрамарин, а солнечные лучи пробивают толщу воды, играя на песке золотыми зайчиками. Я завис в невесомости, раскинув руки, как хозяин, осматривающий свои самые экзотические владения. Вокруг атолла Баа тихо. Только успокаивающий ритмичный шум регулятора: вдох-выдох. Самый дорогой звук в мире после звона банковского уведомления о поступлении дивидендов.

Впрочем, дивиденды сейчас где-то там, наверху. Вместе с проблемами, налоговой, конкурентами и вечными просьбами «дай, помоги, реши».

Я посмотрел на свой запястный компьютер. Глубина двадцать три, время на дне — тридцать минут. Идеально.

Внутренний голос, сытый и вальяжный, мурлыкал не хуже довольного кота. Макс Викторов, сорок два года. Четыре миллиарда в активах, распиханных по таким офшорам, где даже чайки говорят на языке банковской тайны. Моя красавица-яхта «Афродита» качается на рейде, сверкая белым боком. На палубе загорает Марго — молодая спутница с ногами от ушей и аппетитами бюджетной авиакомпании. И, что самое приятное, на сотни миль вокруг нет ни единой души, способной позвонить мне с воплем: «Максим Петрович, у нас жопа!».

Я заплатил целое состояние, чтобы эти «жопы» затыкались без моего участия.

Справа мелькнула тень. Я плавно повернул голову. Манта. Гигантский морской дьявол скользил над коралловым плато с грацией инопланетного корабля. Размах крыльев метра три, не меньше. Она двигалась лениво, словно зная, кто тут платит за банкет.

— Красиво, — подумал я, провожая взглядом её черно-белое брюхо. — И это тоже моё.

В каком-то философском смысле. Я купил время, чтобы смотреть на неё. Я купил оборудование, чтобы висеть здесь. Я купил право не думать о котировках никеля ближайшие две недели. Жизнь удалась. Можно ставить жирную, золотую галку в графе «Счастье».

Я сделал глубокий, жадный вдох, собираясь опуститься чуть ниже, к гроту, где прятались мурены.

И мир споткнулся.

Воздух не пошел.

Это было странное, противоестественное ощущение, словно невидимая рука пережала горло. Вместо щедрой порции сжатой смеси я получил лишь жалкий плевок, застрявший где-то в загубнике. Регулятор сопротивлялся, как капризный ребенок.

Паники не было. Откуда ей взяться? За моими плечами сотня дайвов, сертификаты от PADI до самых хардкорных курсов. Мозг, привыкший просчитывать риски слияний и поглощений, сработал кристально чисто, без истерик.

«Клапан? Забился солью? Или песок попал? Бывает. Ерунда».

Рука сама, на мышечной памяти, потянулась к октопусу — запасному желтому регулятору, болтающемуся на груди. Движения плавные и экономные. Никакой суеты. У меня всегда есть план Б. Это мое кредо. В бизнесе, в постели или под водой. Если основной канал перекрыт, открываем резервный.

Я выплюнул основной загубник, чувствуя вкус соленой воды на губах, и вставил октопус. Продул резким выдохом остатки воды из камеры. Теперь вдох.

Первый вдох прошел на «ура». Вкусный, сухой воздух наполнил легкие. Я даже мысленно усмехнулся. Надо будет выдрать инструктора за плохое обслуживание снаряги. Лишу чаевых, будет уроком.

Второй вдох дался с усилием. Будто я тянул коктейль через очень тонкую трубочку, в которой застряла вишенка.

На третьем вдохе раздался сиплый хрип — и всё. Пустота.

Вакуум.

Вместо спасительного кислорода мои легкие попытались втянуть вакуум, и грудная клетка болезненно сжалась. Стеклянный купол спокойствия пошел трещинами.

Какого хрена?!

Манометр! Я дернул консоль к лицу. Стрелка показывала сто пятьдесят бар. Полный баллон! Воздух есть, но он не идет ко мне. Вентиль открыт, шланги целы. Это невозможно технически, если только…

Легкие начали гореть. Организм, лишенный привычной дозы окислителя, мгновенно сменил режим с «хозяин жизни» на «испуганное животное». Но я задавил этот импульс. Я, сука, Макс Викторов! Я выживал в девяностые, я тонул в долгах в нулевые и выплыл на «Forbes».

«Последний вздох». Аварийный пони-баллон на поясе. Маленькая капсула спасения, рассчитанная ровно на то, чтобы пулей вылететь на поверхность, плюнув на декомпрессию. Кессонка лучше, чем смерть.

Дрожащими пальцами я нащупал кольцо активации. Рванул баллончик ко рту, с силой вдавил кнопку принудительной подачи. Сейчас ударит струя, сейчас…

Тш-ш-ш…

Тихий, издевательский шепот.

Пшик.

Шипение абсолютного нуля. В аварийном баллоне не было ничего. Совсем.

Вот теперь пришел страх. Настоящий, пробирающий холодом сквозь неопрен гидрокостюма. Я висел в двадцати метрах под зеркалом воды, а за спиной у меня висели бесполезные железки, которые должны были дарить жизнь, но превратились в грузила.

Я задрыгался, инстинктивно пытаясь грести вверх, но разум, угасая от гипоксии, вдруг начал подкидывать картинки. Не хаотично, а страшной, логической цепочкой.

Картинка первая: Утро. Дайв-дек. Ритка лично проверяет мое снаряжение. Крутит вентили, улыбается той своей ослепительной улыбкой, за которую я купил ей квартиру в центре Лондона.

— Я сегодня не пойду, котик, — говорит она, поглаживая баллон. — Голова болит. Посижу на сан-деке с коктейлем, подожду тебя. Ты же сам нырнешь?

Именно она настояла на этом дайв-центре. «Макс, там лучшие гиды, эксклюзив!».

Картинка вторая: Артур Каспарян. Мой партнер, моя «правая рука», человек, которому я доверял ключи от сейфа. Последний ужин в ресторане перед вылетом. Он жал мне руку. Долго. Слишком долго и тепло, заглядывая в глаза с каким-то странным выражением. Словно прощался. Словно запоминал, как я выгляжу живым.

Картинка третья: Зеркало в каюте три дня назад. Я вхожу, а они стоят рядом. Ритка и Артур. Резко отшатываются друг от друга. Тогда я списал это на паранойю уставшего бизнесмена. Ритка что-то щебетала про сюрприз к моему дню рождения, Артур шутил…

Воздух! Мне нужно вдохнуть!

Я рванул вверх, работая ластами как бешеный, но в глазах уже темнело. Картинки становились всё ярче. Блокированный вентиль. Пустой аварийный баллон. Это не случайность. Это не халатность местного туземца.

Это казнь.

Грудь разрывало огнем. Я видел, как поверхность воды сияет серебром, так близко и так бесконечно далеко. Манты уже не было. Риф равнодушно наблюдал, как четыре миллиарда долларов превращаются в труп.

Как же глупо. Я думал, что купил всё. А они просто подождали момента, когда купить будет нечего и не у кого.

Тьма накатила мягко, обнимая за плечи. Последней мыслью, уже затухающей искоркой в гаснущем мозгу, было лицо Риты. Красивое и родное. И продажное, как дешёвая акция перед дефолтом.

Сука…

Вода хлынула в горло.

Вода имеет вкус.

Она безвкусная, пресная, но сейчас это была соль. Жгучая, концентрированная соль, разъедающую горло, словно кислота.

Организм сдался. Гортань, державшая оборону до последнего, разжалась в предательском спазме, и океан рванулся внутрь. Меня дернуло, выгнуло дугой, точно перерезанный кабель под напряжением. Легкие, жаждавшие воздуха, получили литры соленой смерти.

Боли не было. Было только чудовищное удивление. Как же так? Я, Максим Викторов, и вдруг — всё? Вот так просто? Без финального аккорда, без адвоката, зачитывающего завещание?

Сознание начало моргать. Как старая лампочка в подъезде во время грозы. Вкл. Выкл.

Вспышка.

Бабушка. Старенькая, в цветастом платке, замешивает тесто. Её руки в муке, она улыбается беззубым ртом и что-то говорит, но звука нет. Только тепло. Невероятное, забытое тепло деревенской печи.

Темнота.

Вспышка.

Экран терминала Bloomberg. Красные и зеленые графики пляшут перед глазами. Котировки никеля ползут вверх. Я ору в трубку, срывая голос, проклиная какого-то брокера в Гонконге. Я чувствую этот азарт, этот наркотический приход от сделанного миллиона за пять минут.

Темнота.

Вспышка.

Запах. Не моря, не офиса. Запах дрожжевого теста и яблок. Мама достает противень из духовки. Мне двенадцать. На коленке ссадина, а в дневнике «двойка» за поведение. Мама жива. Она смеется, вытирая руки о передник.

Темнота.

На этот раз окончательная. Плотная, густая, как мазут. Без надежды на пробуждение. Я перестал чувствовать холод, перестал чувствовать раздувающиеся легкие. Я просто исчез.

А потом меня потащило.

Это не было похоже на «свет в конце тоннеля», о котором так любят трепаться в бульварных романах. Никаких ангелов с арфами, никаких чертей с вилами. Только поток. Мощный, ледяной сквозняк мироздания, который подхватил то, что раньше называлось моим «Я», и швырнул куда-то в сторону.

Я не сопротивлялся. Чем сопротивляться, если у тебя нет ни рук, ни ног, ни даже хоть какого-то желания?

Но в этом потоке, в этом бесконечном мгновении падения, я вдруг почувствовал чужое. Будто кто-то насильно открыл дверь в прокуренную, тесную комнату и втолкнул меня внутрь.

Чужая жизнь ударила по нервам.

Обкусанные ногти. Боль в пояснице от долгого сидения. Вкус дешевого растворимого кофе «три в одном» на языке — приторно-сладкого и мерзкого. Запах пропотевшей синтетики, старого пластика и дешевого ванильного ароматизатора, болтающегося под зеркалом. Чужие воспоминания — какие-то обрывки драк, пьяные разговоры на кухне, лицо какой-то женщины, которая кричит: «Да ты неудачник, Гена! Всю жизнь будешь баранку крутишь!».

Гена? Кто такой Гена?

И тут реальность взорвалась.

— БИ-И-ИП!

Звук был таким, словно мне в ухо засунули корабельный ревун. Оглушающий, физически плотный удар по перепонкам.

Глаза распахнулись сами собой.

Вместо лазурной воды и кораллов я увидел грязное лобовое стекло. А за ним — стену. Серую, забрызганную слякотью стену металла, которая летела прямо мне в лицо. Огромная решетка радиатора, фары размером с мою бывшую яхту, и надпись на красном борту: «Магнит».

Фура. Она была в метре. Мозг еще не успел понять, что происходит, он всё еще плавал где-то на дне Индийского океана, но тело...

Тело знало, что делать.

Руки — чужие, грубые, с мозолями на ладонях — сами рванули руль вправо. Резко, до упора, так, что захрустели суставы.

Правая нога — в потрепанном кроссовке, а не в ласте — вдавила педаль тормоза в пол.

Визг резины перекрыл даже рев клаксона. Мир накренился. Машину закрутило. Меня швырнуло на дверь, ремень безопасности врезался в ключицу, выбивая воздух.

Удар.

Подвеска с лязгом встретилась с чем-то твердым. Камень? Бордюр? Машина подпрыгнула, как лягушка, проскрежетала дном по гравию и замерла.

В полуметре от металлического отбойника.

Тишина.

Она навалилась так же внезапно, как и шум секунду назад. Только сердце колотилось где-то в горле, пытаясь проломить грудную клетку изнутри. Тук-тук-тук. Бешено, испуганно.

Я сидел, вцепившись в руль. Дыхание вырывалось из груди хриплыми, рваными кусками.

В зеркале заднего вида я увидел удаляющуюся корму фуры. Водитель даже не нажал на стоп-сигналы. Просто уехал, оставив за собой облако сизой солярной гари.

Я медленно разжал пальцы. Руки тряслись мелкой, противной дрожью.

Какого хрена происходит?!

Осмотрелся.

Это была не «Афродита». И даже не мой «Майбах».

Дешевый серый пластик приборной панели. Потертый руль с эмблемой крылатой стрелы. «Шкода». Салон прокурен так, что хоть топор вешай. На пассажирском сиденье валяется пустая пачка сигарет и какие-то чеки.

Я перевел взгляд на спидометр. Стрелка лежала на нуле. Рядом, в дешевом китайском держателе на присоске, висел смартфон с трещиной через весь экран.

На дисплее светился «Яндекс.Навигатор». Синяя линия маршрута: «Серпухов — Домодедово».

А внизу, издевательски мигая, висела плашка таксометра:

«Поиск заказа... Ожидайте».

Я поднял руку и коснулся своего лица. Щетина. Грубая, трехдневная щетина. У меня такой не было никогда. Мой барбер брал двести долларов за то, чтобы мое лицо было гладким, как задница младенца.

— Охренеть... — прохрипел я чужим, прокуренным голосом.

Вместо океана — трасса М-4 «Дон». Вместо миллиардов — «Шкода Октавия» с пробегом под триста тысяч. Вместо Макса Викторова — какой-то, мать его, таксист.

Ну здравствуй, новая жизнь. Тариф «Эконом».

Я опустил козырек, пытаясь поймать свое отражение в мутном зеркальце. Сначала показалось, что стекло просто грязное, засиженное мухами, но нет. Это был я. Вернее, то, во что меня запихнула вселенная.

На меня смотрел мужик лет тридцати семи. Не старик, но изношенный, как тормозные колодки после ста тысяч пробега. Темно русые волосы, глаза серо-голубые, вроде бы обычные, но с желтоватым отливом в белках — привет печени или хроническому недосыпу. Нос с небольшой горбинкой и почти не заметным смещением влево. Старый перелом. Драка? Или монтировкой прилетело?

Под глазами залегли темные, почти фиолетовые тени. Лицо не то чтобы уродливое — обычная славянская ряха, каких миллионы в метро в час пик. Но на нем лежала печать какой-то бесконечной, беспросветной усталости. Так выглядят люди, которые давно перешли в режим энергосбережения и живут на автопилоте.

— Ну привет, красавец, — прошептал я.

Губы были сухими, обветренными. Я провел языком по зубам. Вроде свои, и даже не шатаются. Уже хорошо.

Захотелось курить. Так, что эти самые зубы свело. Я мотнул головой — это не моё желание! Это желание этого тела, в котором я оказался! Да фиг ты угадал! Я не курю!

Так, инвентаризация. Что нам досталось в наследство от этого… Гены?

Я поднял руки и внимательно их осмотрел. Ладони широкие, лопатообразные. Кожа на них задубела, превратившись в наждак. Костяшки сбиты, на правой кисти свежая царапина, замазанная зеленкой. Но главное — под ногтями въелась черная, неистребимая кайма мазута и машинного масла. Такую не отмоешь ни одним дорогим мылом, она врастает в структуру кожи, становится частью ДНК. Руки работяги. Руки того, кто крутит гайки, меняет колеса и матерится, когда срывает резьбу.

Я опустил взгляд ниже. Дряблый живот нависал над ремнем. Не пивное пузо, а какая-то рыхлая, неприятная субстанция. Этот Гена когда-то был крепким мужиком, но, видимо, забил на спортзал лет десять назад, заменив его пельменями и диваном.

Одежда… Господи, какой позор. Джинсы явно из секонд-хенда, вытертые на коленях до белизны. Серая футболка без рисунка, растянутая так, что горловина открывала ключицы. На ногах — кроссовки «Демикс», купленные, наверное, на распродаже в «Спортмастере» за семьсот рублей.

Но добило меня не это.

На левом запястье, там, где у Макса Викторова обычно сидел тяжелый, благородный груз швейцарской механики, болтались пластиковые часы. Черные, маленькие, убогие. Casio F-91W. Легенда, мать её. Триста рублей в базарный день. Я помню этот писк кнопок еще со школы.

Двенадцать миллионов рублей за Patek Philippe Nautilus против трехста рублей за кусок китайского пластика. Вот он, курс обмена моей жизни.

Внезапно голову прострелило болью. Не физической, а информационной. Словно кто-то взял жесткий диск с чужими файлами и без спроса воткнул мне прямо в кору головного мозга.

Серпухов. Промзона за вокзалом. Гаражный бокс из красного кирпича. Вывеска, нарисованная от руки красной краской: «Гена-Сервис». Запах горелой резины и сигарет «Ява»…

Я зажмурился, хватаясь за виски.

Имя: Геннадий Дмитриевич Петров.

Статус: таксист. Бывший владелец того самого сервиса.

Семья: Разведен. Бывшая — Марина. Высокая, с крашеными в блонд волосами и вечно недовольным выражением. Полтора года назад она собрала чемоданы и заявила: «Мне надоело считать копейки, Гена. Андрей зовет меня в Подольск, у него свой магазин стройматериалов».

Андрей. Толстый, лысый ублюдок на черном «Прадо».

Воспоминания шли волной, не давая отдышаться.

Пожар.

Ночь, вой сирены. Я стою в трусах и куртке, глядя, как огонь пожирает дело всей моей жизни. Проводка? Поджог? Менты сказали — «короткое замыкание», и дело закрыли. Страховки не было. Сгорело всё: подъемники, инструменты, клиентская «Тойота».

Но самое страшное — там остался Лёха. Лёшка Курочкин, мой единственный мастер, пацан совсем, двадцать пять лет. Он ночевал в подсобке, поругавшись с женой. Угорел.

Картинка сменилась. Кладбище. Грязь под ногами. Ольга, вдова Лёши, в черном платке, и маленький Тёма, который держит её за руку и смотрит на меня волчонком. Я обещал ей помогать. Я отдаю ей часть заработка с такси каждый месяц, хотя она и не просит.

Виталик. Сосед сверху. Любитель перфоратора в семь утра и караоке в два ночи.

Барон. Собака бабки из третьей квартиры. Воет по ночам так, что хочется повеситься.

— Твою же мать... — выдохнул я.

Голос был чужим. Хриплый баритон, прокуренный до основания, совсем не похожий на мой уверенный, поставленный тенор, которым я отчитывал советы директоров.

Я посмотрел на поток машин, несущийся по МКАДу. Серый ноябрьский день, грязь летит из-под колес, небо цвета мокрого асфальта. Никаких пальм, никакого океана.

— Ну хоть не урод, — снова произнес я, обращаясь к отражению в зеркале заднего вида. — Могло быть хуже. Мог очнуться бомжом в переходе.

В салоне повисла тишина, разбавляемая только шумом покрышек по мокрому шоссе. Телефон в держателе снова мелко завибрировал, возвращая меня в эту убогую реальность.

— Ну, что ж, Гена, — сказал я вслух, пробуя имя на вкус. — Теперь, походу, я — это ты. Или ты — это я.

На треснутом экране дешевого «Самсунга» высветилось уведомление. Желтая плашка «Яндекс.Такси» требовательно мигала, отсчитывая секунды на раздумья.

«Новый заказ. Комфорт. Тариф +150р.»

Точка А: Домодедово, терминал B.

Точка Б: Гостиница N.

Пассажир ожидает.

Стоимость: 4400 руб.

Четыре тысячи четыреста. Раньше я оставлял столько чаевых гардеробщику в ресторане «Турандот», если у меня было хорошее настроение. Теперь это был мой заработок за полтора часа баранки. А еще надо отдать за бензин, за аренду этой колымаги парку, процент агрегатору...

Я посмотрел на свои новые руки. Они дрожали. Остаточный стресс от переноса или у Гены проблемы с нервами?

В голове царил хаос. Четыре миллиарда долларов активов остались в другом мире. Там сейчас будут искать мое тело, делить наследство, рвать на части мою империю. Маргоша, наверное, даже слезу пустит для прессы, прежде чем прыгнуть в койку к Артуру.

А здесь... Здесь есть Тёма, которому нужны зимние ботинки. Есть кредит за сгоревший сервис, который висит на мне мертвым грузом. Есть пустой холодильник в съемной однушке в Серпухове. (Двушку забрала при разводе Марина, хотя, Гена и не протестовал).

Палец завис над экраном.

Отказ? Можно послать все к чертям, выйти из машины и пойти пешком, пытаясь найти способ вернуться. Но куда идти? В психушку? Если я начну рассказывать про яхту и офшоры, меня закроют в палату с Наполеонами через час.

Нужно время. Нужно понять правила игры. А пока... пока нужно жрать. И этот Гена, чье тело я занял, явно давно не ел ничего нормального.

Любая, даже самая дерьмовая ситуация — это ресурс. Сейчас мой ресурс — эта «Шкода» и заказ из аэропорта.

Я выдохнул, чувствуя, как сжимается сердце. Не от страха. От злости, которая всегда помогала мне вылезать из самых глубоких ям.

— Принять, — резко сказал я и ткнул пальцем в экран.

Приложение пискнуло, подтверждая заказ. Маршрут перестроился.

Я включил поворотник, выкрутил руль и вдавил газ. Старенькая «Октавия» натужно взревела, вливаясь в бесконечный, равнодушный поток МКАДа. Миллиардер умер. Да здравствует таксист.

Поехали. Работать надо.