Таквенур

Раньше не было ничего. Лишь Такве, спящий бог-прародитель, единственным глазом с небес стерёг Хаалу-Рактар, колыбель багровой тьмы. Отпрыски Хаалу-Рактар пожирали друг друга, не находя иной пищи, и переплетали уродливые тела в жуткой пляске, порождая сонмы чудовищ, пока не родился страшнейших из них: дэв Латану.

Были у Латану тысячи щупалец и клыков, и две головы в четыре пасти. Стороной сердечной они слились в жадном поцелуе, стороной желчной — грызли свою колыбель. Страсть и отчаяние переплелись в нём, голод и ненависть, — оттого целовал лишь себя Латану, что вовек не познает равного себе.

Дрейфовал Латану под водой, пока не вспорол кромку океана и не вырвался в царство Такве, где отыскал небо и огненный глаз прародителя-бога. Свет тогда ослепил чудовище. Одна голова взвыла песню тоски, солью наполнив воду; но отчаянно билась вторая, и шею вытянула до небес, чтобы проглотить светило. Тем пришлось оборвать вечный их поцелуй и последнее чудовище с собой разлучить.

Наступила тьма, и Такве не проснулся, но ожил во чреве Латану золотой его, зрячий глаз. Светило зазвенело в животе и сожгло его внутренности. Прощальным клёкотом завыл Латану песнь и упал, упираясь тысячей щупалец в позвоночник Хаалу-Рактар, — и обернулся песчаным островом.

Из гортани его выползла змея из рубинов и золота. Остался ей остров — пустой и бесплодный, во тьме среди двух царств. Робким шёпотом она остров нарекла — Таквенур, что значит «Такве земля».

Долгими ночами вилась змея по земле, шепчущим золотом наполняя тишину пустыни. Отдавала от сердца и языка шёпот, и кропил шёпот землю течением реки, и разлилась река, и костяная пустыня обратилась в плодородный краснозём. Только некому было землю вспахать и всходы посеять, да не росли плодоносящие травы в искрах тлеющей чешуи.

Не хватало ей шёпота: в слове нуждалась змея. Тогда она сотворила женщину и обвила мягкий, изящный её стан в три оборота, согревая в бесплодном мраке, и сотни ночей над ней проливала слёзы. Подарила змея имя женщине — Мескенар. Открыла Мескенар глаза, но губы её были беззвучны.

Тогда разделила себя змея на тысячу частей — тысячей змеек растеклась по острову. Одна из них, королева змеиная, поселилась в груди Мескенар, и человеческая гортань, породнившись с божественной плотью, запела, вспоминая нежность бога, что хранил её сердце в своей глазнице. Собрались змейки у ног женщины, резвились в руках и шептали о царстве её, тоскующем без песен.

И, смешав песок и речную воду, Мескенар вылепила людей, чтобы обрабатывали землю и царство строили, чтобы не стихала хвалебная Такве песнь. Но безгласыми родились создания, пустыми — со стороны сердечной.

Тогда змейка в руках обернулась флейтой, и запела Мескенар о том, как тоскует одна, о том, что некого ей согреть, и о том, что царство воздвигнуть необходимо ей на лежбище смерти и зла, а не то растает золото её, и тогда проснётся Латану, и породнятся вновь две его головы.

Донеслись мольбы Мескенар до сестры бога-прародителя, оберегающей вечный его сон, — Эй-аль, солнечной рыбы с жемчужными плавниками. Заплакала Эй-аль, силясь брата разбудить поцелуями, но не в силах он был очнуться от мёртвого сна. Обращались безутешные слёзы алмазами в божественном очаге и падали в Медный океан.

Не принял слёзы Хаалу-Рактар, выплюнул, вышвырнул под небо Такве. И стали они — птицами-тэнгрия, и в каждой вспыхнул огонь хумай. И позвала в путь их звезда, и выплавили тэнгрии из света и жемчуга себе корабли, чтобы бродить среди двух царств, чтобы путь отыскать к острову, где ждёт одного царица Мескенар.

В самый тёмный час причалил к песчаному берегу тэнгрия. Собрал паруса, сошёл на землю и побрёл вдоль реки, чтобы у истока утолить жажду. Услышал он песню — и во мраке узрел Мескенар, и, точно костром, осветил её стан огнём своего сердца.

Мескенар поведала ему о своём бремени, показала на несовершенных, хрупких людей — и заплакал от тоски гость из далёких миров, и поделился огнём хумай, оживив их сердца и глаза, наделив сознанием и речью. Проснулись люди и запели, и землю окропили танцем.

Понесли они искры огня хумай по земле, землю отогревая, и поднялись из песка травы и цветы, звери и птицы ожили и стали спутниками людей. Так тэнгрия любил Мескенар, что творения её любил как свои, оттого свой огонь отдавал по крупицам — и строили люди дома, возделывали землю, плодились, сменяя поколения. Разрастался Таквенур, жемчугами и золотом стал богат.

Но забыли однажды люди, кто в них огонь поселил. Не хватало души им, не дорожили они ни телами, ни голосом. Багровая тьма Хаалу-Рактар проникла в их сердца. Брат на брата пошёл, и кровь океана впиталась в землю, насыщая Латану плоть. Стали думать царица и тэнгрия, как выплавить из меди лазурь, как душу в людях разбудить, пока не проснулся дэв.

В солнце тэнгрия решил обратить своё сердце, чтобы, подобно божественному оку, в дневные часы за островом наблюдать. Наказал он людям — выплавить пустой сосуд и установить над высокой башней. И построили люди светильник пустой и установили над высокой башней.

Прощались они в тот час. Пообещала Мескенар, что каждый, чьё сердце пылает огнём хумай, добрым будет гостем, но не любимым более. Пообещал тэнгрия, что в час, когда золото его сердца похолодеет, когда и змеиная чешуя последний проронит шёпот, обретёт Мескенар сына-птицу, что ярче феникса засияет.

Обратился в солнце птица-тэнгрия, и заплакали люди. С тех пор восходит с рассветом солнце над островом Таквенур, и людей греет. Сияет днём птичье золото, а по ночам змеиный шёпот охраняет сон, чтобы мысли тёмной не допустить.

Восемь лет проливала Мескенар слёзы, и берегла по ночам сердце птицы своей и до сих пор бережёт; оттого восемь лучезарий отмеряют в неделе. Одно утешение было у Мескенар — ждала она феникса-сына. Поведали ей змеи, что в час, когда оживут кости Латану и проснётся остров, сокрушит феникс чудовище, но не останется от Таквенура ничего.

Тогда бог-прародитель очнётся от вечного сна и будет судить — от всей ли души люди служили ему, достойны ли, чтобы новую подарить им землю.

Космогонический миф, вырезанный на плитах Храма Сердечного Благоденствия