Tallin Avenue

Tallin Avenue

Таллинский проспект

Предисловие

Перед вами книга, которую я писал долго и терпеливо, стремясь поделиться своими мыслями и наблюдениями. Каждый абзац, каждая страница впитали в себя мой опыт, размышления и переживания. я искренне надеюсь, что читатель найдет здесь нечто важное именно для себя, откроет новые горизонты понимания и получит пищу для ума.

Цель моей работы - показать, насколько может быть сурова судьба, напомнить о простых истинах, которые мы часто забываем в суете повседневности. Это книга о людях, событиях и явлениях, ставших частью нашей общей истории, нашего культурного наследия.

Пусть страницы этой книги станут вашим спутником и вдохновением, открывающим мир заново.

P.S чтобы передать полную атмосферу событий, в тексте могут встречаться сцены насилия и др.

Глава 1

Российская империя, Санкт-Петербург. 15 июня 1905 года.

Лето в столице в тот день было обманчиво прекрасным. Небо, синее и бездонное, купалось в ярком, почти беспечном солнце, а теплый ветерок с Финского залива шелестел листьями в палисадниках. Казалось, сама природа отвернулась от мрачных вестей, доносившихся с другого края земли. Пока в салонах Лондона и Париже строили геополитические планы и лишь начинали ощущать грядущую грозу, для России затяжная война с Японией подходила к кровавому и унизительному финалу. Цусима. Это слово, словно похоронный звон, уже прокатилось по стране, сокрушив не только броненосцы Второй Тихоокеанской эскадры, но и последние остатки имперского престижа. Мечты о «маленькой победоносной войне» обернулись национальным позором, а царское правительство, пытаясь латать экономику, лишь глубже загоняло страну в пучину нищеты и отчаяния. Голод, каторжный труд на заводах и бесконечные похоронки с Дальнего Востока разъедали устои империи изнутри. Мир стремительно менялся, а Россия, будто огромный, поврежденный корабль, медленно, но неотвратимо шла ко дну.

Но история великих держав пишется не только на полях сражений и в кабинетах министров. Порой ее безжалостное колесо перемалывает судьбы самых маленьких и беззащитных. Именно в такой момент, в тот самый солнечный день, судьба постучалась в дверь одного неприметного жилища.

Скрипучий, покосившийся домик на Третьей Прорезке (ныне — Таллинская улица), заросший бурьяном и проседающий в фундаменте, казался островком забытья. Стук в дверь прозвучал резко, нарушив гнетущую тишину. Через мгновение дверь отворилась, и в проеме, залитом солнечным светом, возникла высокая, сухощавая фигура в потрепанной армейской шинели. Длинные, совершенно седые усы контрастировали с еще цепким, усталым взглядом. Мужчина молча смерил взглядом подростка, открывшего дверь, и после тягостной паузы нарушил тишину, сняв фуражку:

— Добрый день, уважаемый. Здесь проживает Лидия Кримовская?

Голос его был хрипловатым, но твердым. Юноша, бледный и худой, едва слышно ответил:

— Нет. Она скончалась три дня назад.

Тень пробежала по лицу старика. Он потер переносицу, словно пытаясь стереть усталость.

— Примите мои искренние соболезнования... Вы ее родственник? Как вас зовут и сколько вам лет?

— Я ее сын, Тимофей Кримовский. Мне недавно исполнилось восемь лет, в феврале.

Эти слова, произнесенные тихим, но взрослым голосом, стали последней каплей. Старик резко, почти с отчаянием швырнул фуражку на шаткий стол у входа.

— Господи, Боже мой, какой ужас творится-то вокруг! Мальчишка совсем крошечный…

Он тяжело вздохнул, поправил шинель, собрался с мыслями и заговорил снова, уже официально, но с неподдельной горечью:

— Знаете, я пришел по делу, касающемуся вашего отца, Андрея Кримовского. Служил комендором на броненосце «Ослябя» во Второй Тихоокеанской эскадре. Пал смертью храбрых в бою при Цусиме. Командование поручило передать семье… и выразить глубокие соболезнования.

Сказав это, он быстро, словно стыдясь своей роли вестника горя, поднял фуражку, кивнул и вышел, притворив за собой скрипучую дверь. Тимофей замер. Он не плакал. Он просто медленно прислонился спиной к прохладной, шершавой стене и съехал на пол, обхватив колени руками. Мир вокруг потерял четкость, звуки стали приглушенными. Где-то в глубине сознания копошилась мысль: «Теперь я совсем один». Из соседней комнаты донесся сонный, доверчивый голос младшего брата:

— Тима, мы будем обедать?

Тимофей вздрогнул, будто очнувшись. Механически, движением, отточенным до автоматизма за последние месяцы, он поднялся, подошел к пустому буфету и разложил на столе последнее, что было в доме: два куска черствого, почти каменного хлеба и щепотку леденцового сахара в засаленном бумажном фунтике.

— Ну скоро? — нетерпеливо тянул четырехлетний Миша, уцепившись взглядом за скудную еду.

Вытирая ладонью внезапно выступивший на лбу холодный пот, Тимофей отдал брату его порцию. Проходя мимо старого комода с отвалившейся фанерой, он остановился. На нем, под стеклом, покрытым пылью и трещиной, покоилась единственная семейная фотография. Улыбающиеся лица: отец в парадной форме, мать с мягким взглядом, он сам, маленький, и малыш Миша на руках. Сердце сжалось. Осторожно, будто боясь разрушить хрупкое воспоминание, Тимофей вынул карточку и спрятал ее за пазуху, под грубую холщовую рубаху. В эту секунду раздался новый стук — на этот раз грубый, настойчивый, лишенный всякой церемонии.

— Минь, открой дверь! — крикнул Тимофей, замирая на месте.

Дверь распахнулась, и в комнату ввалился незнакомец. От него разило потом, сажей и перегаром. Одежда висела лохмотьями, лицо под слоем грязи было неразличимо. Такие попрошайки — столичные работяги, загнанные в угол нищетой, — стали обычным явлением. Его речь была бессвязной и хриплой, но суть ясна: просил еды, требовал, умолял.

— Сейчас, — глухо бросил Тимофей, и мысль о последней банке малинового варенья, припрятанной в подвале на самый черный день, мелькнула в голове. Этот день, казалось, наступил.

Он юркнул в темный люк. Когда же, зажав в руке прохладную стеклянную банку, он вернулся в горницу, леденящий душу ужас сковал его на пороге. На полу, в неестественной позе, лежало маленькое тельце Миши. Темное, липкое пятно растекалось по половицам от его головы. Время остановилось.

— Нет… — вырвалось шепотом.

Но прежде чем паника успела перерасти в действие, сзади на него набросилась тень. Грубые, сильные руки схватили его, подняли, запах немытого тела и злобы ударил в ноздри. Хриплый голос прорычал прямо в ухо:

— Отправляйся вслед за своим братцем, мальчишка!

Мир взорвался ослепительной вспышкой боли в затылке и поглотился бездонной, черной тишиной. Последней, обрывчатой мыслью, пронесшейся в угасающем сознании восьмилетнего Тимофея, была не страх, а отчаянная, щемящая надежда: «А успел ли Миша... увидел ли он меня? Запомнил ли лицо?..»