Там цветы белее звезд

Ветер сердито гудел в изгибах темных каменных арок, стучался в ворота, грохотал тяжелыми створками, будто пьяный ломился среди ночи к соседям, требуя уважения. Он настойчиво лез в город с восточных равнин, переваливался через толстую стену, обрушивался на маленькую площадь, притулившуюся между каменной стеной и линией низеньких торговых складов. Он метался по утоптанной земле, поднимал смерчи пыли, хлопал по опущенным на ночь пологам таможенных палаток. А ну-ка! Не спать!

Недовольные дурным ветром, ругались и сетовали на непогоду две каменные арки. Арка, обращенная к стремительной горной речке, под ударами ветра охала, ржавые петли на ее воротах по-старушечьи кряхтели, запоры стучали. Эти ворота не открывали со времен, когда старый мост через норовистую реку разрушился, а новый так и не построили. Все равно тропой, ведущей через осыпающиеся горные отроги в Южный Радум, последние лет десять не пользовались ни охотники, ни купцы.

По другую сторону площади низенькая квадратная арка подвывала, будто храмовый хорист, у которого от простуды заложило нос и уши, но его все равно допустили до пения. Ветра, холод и сырой туман в горах — явления постоянные, и если всех простуженных, гнусавых и отитных отстранять от Храмовых служб, то петь во славу Высших Имен будет просто некому.

В воротах квадратной арки не хватало досок. Через широкие щели была видна ровная дорога, уходящая через западные равнины к пристани на берегу озера Шарет, тихого и богатого рыбой. Новые доски для ворот, привезенные как раз с запада, из торгового и мастерового города Амриб, окруженного могучими лесами, валялись тут же, у арки. Третьи сутки валялись.

Третьи сутки дзуэй плотников не мог приступить к ремонтным работам. Весь дзуэй лежал в Храмовых Лечебницах, дрожал и корчился в окружении клизменных трубок и свечей – боролся с запоем, в который все пятеро плотников ушли на радостях, что им доверили чинить ворота Че-Ру, Города Четырех Рукавов.

Если обойти таможенные палатки, прижавшиеся к подножью городской стены, и подняться по старой каменной лестнице на стену, то Че-Ру отсюда, с западного края, выглядел бугристым блином на огромной сковородке, с пузырями и комками, с подпалинами и сырыми пятнами. Ловкая рука повара подкинула его, чтобы перевернуть, но он передумал падать обратно на сковородку и замер, наклонившись. Западным нижним краем уперся город в предгорную равнину и дорогу к пристани, а восточный край вспрыгнул на заснеженный горный хребет. Вот-вот край города достанет до заледенелых скал, уже тянутся к холодным вершинам узкие башни и подвесные мосты, а с особенно высоких крыш и вовсе можно заглянуть за высокий хребет и посмотреть, как там дела у соседей по Горным Городам: все ли в порядке в Зубе, не горят ли сигнальные огни у шахтерских поселков, не взорвалось ли что-нибудь в беспокойной долине Ниидар.

В центре Че-Ру, на большом «бугре», жили первые. Первыми они слышали Храмовые молитвы, когда в огромном вращающемся куполе распахивался широкий зев, и оттуда трубили горны и гремело Высшее Имя, которому посвящен сегодняшний день. Первыми они получали новости и сообщения от шустрых мальчишек из почтовых и курьерских дзуэев.

Ночная мгла медленно таяла, сползала с крыш, отступала в глубину улиц и переулков. Наверху, над ледяным хребтом, уже показались лучи солнца, они согрели розовым и зеленым небо над Верхним Районом, тронули верхушки башен, постепенно подчеркнули городские «четыре рукава», разметавшиеся по широким отрогам. В самом центре, где районы-«рукава» сливались в огромный узел домов и улочек, возвышался Храм, сердце города, оплетенное сотней подвесных мостиков. Уже поблескивал утренним золотом диск над Храмовым куполом. Вращаемый пружинным механизмом, диск отбрасывал желтые блики, будто богач кидал блестящие монеты в мрачную толпу одетых в темно-серое горожан.

Рассвет. Время надежд и ворчания.

Надеялись проснувшиеся горожане: пекари – на голодных покупателей, посыльные – на нетерпеливых купцов и влюбленных, а также на обильную переписку горожан; храмовники надеялись на то, что Высшие Имена одарят всех своей добротой.

Ворчали дозорные. Кутались в меховые плащи, поплевывали со стен на сырые от тумана валуны и привычно ругали правила, по которым на рассвете дозорному дзуэю полагалось стоять на стенах в полном составе, без исключения. Вся пятерка должна торчать на виду и внимательно смотреть по сторонам! Лучше бы оставляли на стенах одну пару, тогда остальные отдыхали бы внизу, в пустующих пока таможенных палатках. Все-таки защита от ветра и холода. А потом поменялись бы. Но нет, как светает — все на стену! Все! А тут, на западной городской стене, в тени высокого отрога, еще и не светает. Здесь место тех, кто всегда последний.

В ожидании конца смены дозорный дзуэй западных ворот сгрудился на широкой каменной стене, прямо над двумя арками — запертой и щербатой. Мерзли, трясли головами, прикрытыми шерстяными шапочками, терли руки.

Место для исполнения службы хорошее – четко просматривается и привратная площадь, и входы-выходы с нее, а город весь на виду, как ковер, который для продажи подняли и растянули на высокой стойке. Любуйся узорами, угадывай рисунок, радуй глаза свои красотой, плодом восторженных умов и трудолюбивых рук.

Но те, кто присматривает за городом, не больно-то на него смотрят.

Трое из пяти дозорных играли в кости. Сидящие вокруг деревянного бочонка игроки зарылись в меховые плащи по самые носы, покрасневшие уши торчали из-под шапочек. Дозорным нельзя носить высокие воротники, шапки с отворотами – все, что заслоняет обзор и приглушает звуки. Зато мерзнуть можно.

Четвертый дозорный, тощий и сутулый человек, крутил в руках составные части флейты. Он стоял чуть поодаль от остальных, поближе к фонарю, закрепленному над дырявыми воротами. Огонек за мутным стеклом тускло освещал круг снаружи стены, перед входом в город, и небольшой участок самой стены. При желтом дрожащем свете дозорный то так, то эдак складывал короткие деревянные трубочки. Изредка поблескивали на трубочках золотые узоры — фирменный знак Мастерской Музыкальных Головоломок. Сборке головоломки изрядно мешало то обстоятельство, что у дозорного не хватало пальцев на руках — одного на правой, двух на левой.

Пятая в дзуэе, низенькая плотная женщина, с внушительным топором на длинной ручке, честно отрабатывала свой хлеб, внимательно наблюдая за дорогой, ведущей к пристани на берегу озера Шарет. В летний сезон, когда торговля между Амрибом и Че-Ру оживала, пристань было слышно днем из-за криков лодочников, купцов и грузчиков и видно ночью из-за постоянно горящих фонарей. Сейчас, в середине осени, в торговое затишье, пристань полностью скрывалась во мраке, от нее не доносилось ни звука, и дорога к ней была пуста, лишь изредка на ней вскакивала и принималась метаться пыль.

– А восточники уже сменились, – протянул один из игроков и покрутил плечами, повыше поднимая плащ на плечах, затем натянул на красные замерзшие уши шапочку, совсем было съехавшую на затылок. – Сидят в тепле. А нам еще мерзнуть.

– Когда уже введут общий для всех пересменок?! – подхватил второй громко и нервно, его круглые щеки туго надувались при каждом слове, словно он вот-вот лопнет от злости. – Все в городе развиваются, отказываются от старых глупых правил, вводят новые, разумные. Уличным посыльным пружинные ботинки сделали. Мальчишки с такой скоростью носятся, что не успеешь письма дописать, а они его уже через пол-рукава доставили. Мусорщики уже не шляются абы как, для каждого мусорного дзуэя — свой строгий маршрут, все четко и грамотно. Все меняется. Одна только стража живет вчерашним днем.

– Мы не стража, – не поворачиваясь сказала женщина.

– Эй! Дозор! Не спать!

Все пятеро дернули головами на крик. Кричали снизу, с площади.

Пока дозорные на стене играли в кости, следили за дорогой и собирали флейту-головоломку, из ближайшей улочки вышел дзуэй Храмовых инженеров и собрался аккуратным полукругом перед щербатыми воротами.

Каждый из инженерной пятерки нес на стальном посохе белый фонарь — и свет, и оружие. С плеч каждого свисал до земли плащ, подбитый черным мехом горной козы ая-ту, – и тепло, и статус. За каждым катилась ралла – узкая тележка с прибитым ящиком из полированного дерева, таким длинным, что человека можно положить и закрыть крышку; ралла ловко двигалась на больших, выше крышки ящика, бесшумных надувных колесах — и удобно тянуть, и можно одному увезти тяжелое. Мечта каждого купца.

Трое игроков бросили кости на бочонок, оперлись о каменные зубцы на стене и принялись гадать:

– Что могло понадобиться оронам Храмовым инженерам в такой дыре, как наша? – спросил долговязый дозорный, по виду еще подросток. В присутствии своих старших он держался с посторонними нагло и дерзко, и вопрос задал с вызовом и громко, чтобы внизу услышали.

– Неужели уважаемые ороны инженеры отремонтируют нам ворота вместо запивших плотников! – воскликнул щекастый.

– Времена, когда Храм интересовался такими мелочами, как порядок и покой в городе, закончились еще до моего рождения, – сказал лысый, явно самый старший по возрасту. – Но не исключено, что ороны инженеры за что-то наказаны и сосланы сюда, в глушь, на грубый ручной труд.

– Пошевеливайтесь, порождения лени и глупости! Не то мы сейчас поднимемся к вам и палками посбиваем мох, которым вы поросли от безделья!

Дозорные не шевельнулись.

– Во как нагрузились, аж колеса у ралл продавливаются от тяжести, – хмыкнул лысый.

– Неужели так много материала и инструментов нужно для ремонта ворот? Ворота у нас маленькие, да и доски уже тут, вон, лежат... Что могли сюда привезти ороны инженеры в таком количестве? Что им пригодилось бы для плотницкой работы? Ну, гвозди. Ну, крепежи и стяжки. Ну, пилы и топоры. Для таких инструментов хватило бы одной раллы.

– А у них, видишь, аж пять.

Вперед остальных вышел инженер, который грозился побить дозорных палкой. Он достал из сумки кожаный конверт и помахал им перед собой:

– Эй, дармоеды, среди вас есть хоть один грамотный, способный проверить документы на выход? Или весь ваш дзуэй тупой и не умеет читать?

– Ага, прояснилось! Ороны инженеры пришли не чтобы чинить ворота.

– Тогда что они забыли на наших задворках?

– Ороны инженеры пришли, чтобы уйти.

– Жаль. А с виду приличные люди. Могли бы и помочь. А так из сломанных ворот будет дуть, пока дзуэй плотников не проспится…

Его прервала ругань снизу.

Женщина в шлеме пересекла стену и наклонилась со стены.

При виде нее инженер воодушевился:

– Тан-та! Наконец-то! Твои лодыри будут сегодня работать или нет?!

– Уймись. Нас не предупредили, что кто-то будет выходить из города до рассвета. Слишком рано. Дождитесь таможенников.

– Нам некогда!

– Ничем не могу помочь.

– Можешь, дочь вялости и тунеядства! Я знаю твои полномочия! Сама проверяй документы и открывай ворота!

Тан-та вздохнула, перехватила рукоятку топора и пошла вниз по каменным ступеням.

– Когда нам уже дадут дежурного таможенника? – проворчал нагловатый юноша.

Оказавшись внизу, Тан-та прислонила топор к стене, отстегнула полог у одной из таможенных палаток и, прихватив у крикливого орона инженера кожаный конверт, скрылась внутри.

Дозорные уже успели снова заскучать, а инженер в нетерпении истоптал половину площади, когда Тан-та вышла из палатки, по очереди обошла все раллы, попросила открыть у каждой ящик, что-то сверила с бумагами.

– На воротах сломана задвижка, – наконец объявила Тан-та и спрятала за пазуху часть бумаг. – Сами открывайте. Притворите потом за собой.

Инженер раздраженно помотал головой, помянул козлиный хвост и отрыжку пещерного медведя. Невозмутимая Тан-та подняла топор и пошла к лестнице на стену. Инженерный дзуэй дисциплинированно зашагал к воротам, раллы бодро подпрыгивали на камнях, будто молодые кабанчики.

– Ну что там? – спросил лысый дозорный.

Тан-та неопределенно повела широкими плечами и встала на свое место на стене. Немного помолчала, наблюдая, как цепочка инженеров, тянущих груженые повозки, ползет прочь по темной дороге и растворяется в сумерках.

– Ничего интересного, – сказала она. – Пять разрешений на выход, пять свидетельств на управление раллой, пять описей на оборудование. Голографический оттиск ауры Кади-ни ВсеСтрогой на всех документах. Все в порядке.

– Разве ничего интересного? – вспыхнул щекастый. – Это ж инженеры. Храмовые инженеры! Целый дзуэй, да еще с гружеными раллами!

– Чего тут странного? – спросил юноша. – Неужели инженеры не могут выходить из города?

– Могут и выходят. Но нечасто, – пояснила Тан-та. – Обычно их дзуэи уходят на восток, в Долину Ниидар, везут какие-нибудь разработки на испытания. Но и в другие стороны могут направляться… Брат мой тоже в дозоре служил. Лет десять назад инженеры выходили за стены группами и из всех городских ворот. Гоняли кого-то по горам.

– Это ты про нашествие чон-та? – спросил лысый и покосился на остальных: мол, так-то, вот мы со старшей знаем, а вы не знаете.

– Ну, кто-то это и так называет, – отмахнулась Тан-та. – Хотя нашествие — это слово заполошных сплетниц, которые готовы из-за каждой случайно забредшей козы кричать на площадях «Опасность! Опасность!»

Лысый насупился.

– Десять сезонов назад я работал в мусорных дзуэях, – сказал сутулый с флейтой. – Ни разу ни слова не слышал про нашествие чужаков.

Трое игроков вернулись к бочонку, расселись, подхватили кости и новый разговор.

– Ха, нашествие! – буркнул лысый и мельком глянул на Тан-ту. – Скажешь тоже... Да и было тех чон-та!

– Ну было ж, – заметил щекастый. – Крутились же у города разные подозрительные.

– Не, ну не целое нашествие!

– А что было? – спросил молодой.

– По-моему все проще, – принялся объяснять лысый. – Напоролись дураки на тупиц.

– А кто в город лез?! Без всяких документов?! На кого датчики сработали?!

– На дураков. Заблудились в горах несколько неудачников, какие-нибудь горе-купцы из захребетного Зуба. Они там все туповаты, горных троп не знают. И вот приплелись к Четырем Рукавам. Постучались. Подумаешь, пришлые, приблуды… Делов-то… Шума бы и не было никакого. Ну таможенники развели бы канитель с бумагами. Ну нолеры погремели бы оружием, пока в тюрьму таких сопровождали б, до выяснения. Но нет же ж! Подозрительные храмовники завопили, что датчики не ошибаются, что ловушки впустую не срабатывают, что это не какие-то там заблудившиеся купцы, а злобные чужаки лезут, чтобы наши секреты и тайны разведывать! Суету развели... Инженеры тогда скакали по склонам, как блохи в бане. Новые ловушки ставили через каждые сто шагов… – он выкинул кости на бочонок, остался недоволен броском и добавил сквозь зубы: – Сами, небось, все секреты от пьянства и угара позабывали.

–Закрой рот, – цыкнула Тан-та. – А то сейчас услышат, кого ты тупицами обзываешь, так висеть тебе в Храме на допросе перед Жааром-правдовидцем. И повезет еще, если перед голограммой, а не самим...

Разговор оборвался. Только игорные кости постукивали.

Утро сползало по Че-Ру, как мед, стекало по склону на нижний западный край города, желто-розовый свет ложился на мрачные камни. Потеплело, даже ветер поутих. Игроки все реже дули на пальцы, чтобы согреть их.

Сутулый дозорный, вернувшийся к своей музыкальной головоломке, уже не жался к фонарю, щурясь и пытаясь разглядеть детали и стыки. Сборка пошла быстрее. Наконец в головоломке что-то щелкнуло, потом раздался длинный приятный треск, будто вставшая на место деталь защелкнула и закрепила все остальные. Головоломка сложилась в большую флейту, с виду по-детски простую.

Дозорные приободрились и приготовились слушать. Лица их даже подобрели.

Сутулый поднял флейту. Сначала он вкрадчиво перебирал длинными пальцами по отверстиям, нежно прикладывался к дульцу — примерялся, извлекал звуки, знакомился. Потом заиграл.

Его мелодия не попадала в ритм ничьего сердца, не ловила ничье дыхание, не подхватывала порывы ветра, чуждая этому миру, как отражение ночи в зеркале чуждо дню. Она была отражением чего-то далекого, чего не существовало среди замерзших, ворчливых дозорных, не существовало у старых дырявых ворот и изъеденных ветрами стен города, издревле привыкшего запираться и отгораживаться от остального мира; мелодия рассказывала о чем-то, чего не бывало в Че-Ру, пока еще зевающего со сна, но уже готового погрузиться в суету собственных и только собственных дел; не находила она отклика в месте, где не любили чужаков, где с болезненной жадностью засели на древних загадках, как грысомах на старых костях, и где отгоняли всех посторонних, не разбираясь – за сокровищем нагрянули грабители или с просьбой о помощи пришли соседи.

Мелодия могла бы усилить радость, утешить грусть, смягчить боль — но у каких-то других душ. Нынешние слушатели были к ней глухи, на их лица вернулись привычные угрюмость и усталость.

– Ну и муть! – вздохнул щекастый и швырнул кости на бочонок. – Давай что-нибудь другое.

– Знаешь «Песню Шального Мастера»?.. – подключился юноша. – А «Бей неудачу, воришка»?.. А «Женушкины сплетни»?.. Ну хотя бы «Одна моя соседка отправилась к реке»?

Он запел:

Одна моя соседка отправилась к реке,

С удилищем и леской, с наживкой на крючке.

Устроилась рыбачить с крутого бережка,

Вдруг хвать ее за жопу мужицкая рука!

Игроки бодро подхватили:

Девка, к речке не ходи,

За кустами не сиди,

Коль на рыбку ставишь сети,

В сеть сама не угоди!

Скабрезная песенка скрасила дозорным скучный конец смены. Они принялись посмеиваться, сально вспоминать своих соседушек. Тан-та не оборачивалась и словно не слышала их.

Когда смех стих, музыкант вернулся к мелодии. Он мотнул головой, повел флейтой, и музыка плеснулась из стороны в сторону, окатив слушателей высокой трелью.

– Ох, Фик! Сколько ты живешь в Че-Ру? – снисходительно улыбнулся лысый дозорный. – Пятнадцать лет?

Фик улыбнулся одними глазами, но флейты от губ не убрал. Только заиграл тише, смущеннее.

– За пятнадцать лет я похоронил одну жену и нашел вторую. За пятнадцать лет высохло дерево напротив кабака орона Раа-на, доблевались на него все-таки, пропойцы… За пятнадцать лет мои дети выросли, уже даже самого младшего взяли помощником к посыльным — он ботинки от грязи чистит, пока не пружинные, а простые подошвы, но все-таки… Все меняется. А ты? За такую прорву времени даже олноби выучила бы любую из наших песен. А ты…

– А я, – отозвался сутулый Фик, опустив флейту и ласково погладив ее, – почти ничего не помню до Че-Ру. Для моей памяти есть только эти пятнадцать лет. А остальное… Был ли я женат? Росло ли возле моего дома дерево? Был ли у меня вообще дом?

– Ой, дура-ак, – вздохнул лысый. – Ты ему про бумаги, он тебе про овраги. Ты ему про обед, он тебе про рассвет. Как с таким говорить?.. Тебя не спрашивают, что ты помнишь из прошлого. Тебя спрашивают, какого Бренеса ты такой дурак сейчас?

– Хм, – сказала Тан-та. – Что-то к нам зачастили.

Она прошла мимо дозорных, бросила строгим голосом замечание, что пока четверо бездельников глазами лупают, да ушами хлопают, ей, Тан-те, одной приходится смотреть на все четыре стороны. Потом, бухая тяжелыми сапогами по ступенькам, снова спустилась на площадь. Там уже ждал еще один инженерный дзуэй — точная копия первого. Такие же фонари, такие же плащи, такие же раллы. Разве только старший у них не был криклив и не осыпал дозорных ругательствами.

Фик перестал играть, остальные тоже навострились и наблюдали.

– Не к добру это, – наконец сказал лысый, щурясь против рассветных лучей.

– Откуда ты знаешь, что к худу, что к добру? Ты даже не знаешь, что вообще происходит!

– А чего тут знать? Понятно еще по первому дзуэю, это — исход Храмовых инженеров. Самый настоящий, как тот, про который Тан-та рассказывала. Вот выйдет их из города дюжина отрядов, да как начнут по горам шпионов гонять!

– Тогда почему у них раллы? – тихо спросил Фик.

На него покосились неодобрительно, но спорить не стали.

– Если купца спросить, на чем удобнее и надежнее товар перевозить, он растолкует, для какой дороги какой транспорт: где надо олноби запрягать, где лодку нанимать, а где и на своем горбу тащить… Вряд ли инженеры глупее купцов и готовы на первой же узкой тропе уронить в ущелье весь груз вместе с раллами.

– Да и предыдущие пошли не к перевалу, а к пристани на озере. Не, они точно не в горы…

– А зачем им к воде?

– Если только к озеру Шарет... – лысый посопел задумчиво. – Что у них за дело? Неужели с Ова-ши надумали поговорить?

– Наставник тех, кто на воде, не нужен горному народу! – бросил щекастый. – Храмовники не нуждаются в советах Ова-ши.

– Значит, инженеры пойдут дальше, на тот берег озера. Но, насколько я помню, там до самого Амриба — леса да болота, буераки да разбойники. Что им там делать?.. Может, что-то испытать хотят?

– Тогда у них у всех был бы разнообразный груз, какое-то приметное оборудование, да и сопроводительных документов гораздо больше, – заметил Фик.

Лысый покосился на Фика и тихо проворчал:

– Раз такой умный, пошел бы в Храм да потребовал бы у них отчета.

– А то и на личном разговоре с Кади-ни ВсеСтрогой настоял бы, – хохотнул щекастый. – Что за дело она голограммой своей ауры отмечает?!

Лысый прищурился вдруг, глаза его зажмурились от улыбки:

– Ну это ты замахнулся, к ВсеСтрогой его посылать… Да и в Храм незачем.

Он подмигнул своим товарищам. Те запереглядывались, давясь смешками.

– Позволь обратиться к тебе, уважаемый Фик-сиин-н. Позволь, – запел лысый. – Сами мы не справимся, а надо, ох как надо понять, что же происходит и почему инженеры покидают Че-Ру. Нет ли в этом опасности для горожан. Не пора ли нам позаботиться о спасении своих семьей.

Фик смотрел на них не мигая, а дозорные зарумянились от сдерживаемых ухмылок.

– Сходи к вер-траану, разузнай новости. Он точновсе знает. Мы просим тебя, уважаемый Фик-сиин-н, покорнейше просим.

Мало что выражало худое обветренное лицо дозорного Фика, но вот руки... Семь здоровых пальцев и три обрубка тискали флейту так неистово, что грозили ее сломать. Он был словно вдовец, заметивший в толпе женщину, до боли похожую на покойную жену, и все его существо свела судорога — что это? показалось ли? броситься вслед за тенью неестественной надежды или рухнуть в черную тоску необратимой утраты? Взгляд его метался, скользил над крышами башен, ловил рассветные лучи.

– У этих тоже все в порядке с разрешениями и описями, – раздался голос Тан-ты. – Если и объявили какое-то особое положение в городе, нам забыли сообщить.

– А это мы договорились выяснить, – хохотнул лысый. – Про-осим тебя, Фик.

Едва за ворота вышла пятерка инженеров, внизу на площадь вошла еще одна — длинные плащи без воротников, маленькие шапочки на макушках, один старший с топором на длинной ручке.

Дозорная смена. Дневная.

Молодой замахал сменщикам длинными руками.

Тан-та хмуро оглядела довольные физиономии дозорных, потом повернулась к Фику и вздохнула с сочувствием:

– Опять его дразните? Не надоело?

– А мы что? Мы ничего.

Подчиненные удостоились короткого ругательства, но вмешиваться Тан-та не стала.

А Фик сжал флейту семью пальцами, дернулся, отмирая, поклонился зубоскалам и сказал с важностью и гордостью, на которую не всякий храмовник способен:

– Я принимаю вашу просьбу и исполню ее.