Там, где живёт тьма

Самое страшное место находилось в шкафу, чьё тёмное нутро постоянно было завалено тряпьём разной степени чистоты и поношенности. Расхлябанная дверца висела криво и не закрывалась до конца, образуя вокруг себя зияющие щели на светлом фоне псевдодревесины. И если днём или при свете люстры шкаф выглядел обыденно и безобидно — просто старый, рассохшийся от времени параллелепипед из ДСП — то ночью он волшебным образом превращался в портал в преисподнюю.

И нет, не пугающими звуками или злобно блестевшими в ночи красными точками глаз тревожил он Веню — такое он по телевизору видел и знал, что это всё не по-настоящему, а специальные эффекты для запугивания зрителей. В его комнате ужас проявлял себя иначе: стоило сгуститься сумеркам или погаснуть свету, как вскоре чёрные внутренности оживали и начинали дышать, как дышит человек или животное. Иногда ему даже казалось, что тот, кто приходит по ночам в шкаф, вздыхает тяжко, не в силах выбраться наружу, и лишь ждёт подходящего случая, чтобы беспрепятственно покинуть место своего заточения.

Перед сном Веня старательно прилаживал стул, подпирая спинкой петельку ручки, чтобы, не дай Бог, ни щёлочки не осталось, а потом до полного изнеможения лежал, пырясь в подсвеченную уличным фонарём темноту, и внимательно следил, чтобы шкаф оставался закрытым.

Как-то раз, обнаружив на кухонном подоконнике оставленный кем-то рулон скотча, он тщательно приклеил болтающуюся дверь к основному массиву. До верха, конечно, не достал в силу возраста и недостаточного роста, поэтому вновь подставил верный стул и продолжил процедуру уже с его помощью.

Мама, зайдя вечером в комнату, чтобы приготовить Вене одежду для садика и отправить сына в постель, не сразу поняла, почему привычная свалка из неглаженых вещей оказалась в этот раз недоступна, и долго дёргала ручку, пока та не вывалилась из паза и не осталась в её руке.

— Саньк, — хрипло выкрикнула она прокуренным голосом, — сюда иди. У Веньки ручка от шкафа отвалилась, можешь прикрутить?

Санька, одного из маминых частых гостей, Веня не любил: тот был толст и всегда плохо пах — будто бы псиной или старой обувью, которая долго-долго лежала в пакете на балконе, намокая от снега и дождя, а потом протухая под жаркими лучами летнего солнца. А ещё он никогда не приносил Вене ничего вкусного или интересного, как, бывало, делали другие дядьки, а только звенящие стеклом пакеты и ярко-красную, как мухомор, колбасу, которую даже Мурзик не ел.

Мурзик разделял Венину неприязнь к зачастившему гостю, прячась за диван или под кровать. В один из первых своих визитов Санёк неудачно сходил в уборную, вступив спьяну в кошачий лоток и испачкав ногу дерьмом. Веня в ту ночь проснулся от грохота и криков и по привычке приоткрыл дверь, чтобы разведать обстановку. К нему в комнату сразу же кинулся ошалевший кот с пробитой головой и забился под кровать. До самого утра они там и хоронились, но Веня не спал, вытирая поочерёдно кровь с кошачьей мордочки и слёзы с собственного лица.

Утром, как и ожидалось, в садик его никто не повёл, потому что мамка с Саньком крепко спали и не слышали будильника. А одному Вене из дому выходить было запрещено. Когда совсем рассвело, в замке заворочался ключ, и в квартиру вошла бабушка, Марианна Анатольевна. Ей, конечно же, позвонила воспитательница из садика и рассказала, что внук отсутствует без уважительной причины.

Бабушку Веня не очень любил: она была строгая, заставляла мыть руки и есть вилкой. А ещё водила стричься и к зубному. И была уже взрослая и сморщенная, совсем не как мама, молодая и с длинными белыми волосами, которые бабушка называла патлами.

Она прошлась по коридору, не разуваясь, заглянула в спальню и велела Вене одеваться.

— Только я Мурзика с собой возьму, можнопожалуйста? — спросил он с надеждой. — Его Санёк побил, и он теперь болеет.

Бабушка брезгливо поморщилась при виде полудохлой окровавленной тушки, но согласилась. Сказала только в покрывало его завернуть, чтобы салон не испачкать. И даже заехала к врачу для животных, который обработал и зашил Мурзику рану, а ещё надел трубку на сломанную лапу.

— Марианна Анатольевна, а можнопожалуйста Мурзик у вас жить останется? — спросил Веня, когда они приехали к бабушке домой. Бабушка, в отличие от них, жила не в большом доме с квартирами, лифтом и мусоропроводом, а всего лишь в двухэтажном, но зато он был весь её собственный, без соседей.

— А ты, Вениамин, ты хочешь здесь остаться? И жить вместе со мной и Мурзиком?

— А мама тоже с нами жить будет?

— Нет, твоей маме здесь делать нечего, — Марианна Анатольевна строго поджала губы и стала похожа на памятник в парке. — Ноги её не будет в этом доме.

— А как же она там совсем одна? — Веня поднял на бабушку бесхитростные голубые глаза. — Ей же страшно будет. Особенно ночью.

Та рассмеялась, но совсем не радостно, а как будто хотела спрятать за смехом печаль.

— Твоя мама сама кого угодно напугает и в могилу сведёт. Я тебя не заставляю, а просто предлагаю подумать.

— Хорошо, — покладисто ответил Веня, — я подумаю. Это сложный вопрос, и на него так просто не ответишь, верно?

У Марианны Анатольевны затряслись губы, и быстро заморгали глаза, она отвернулась в сторону и принялась шумно дышать носом.

— Если захочешь, то я тебя заберу. Тебе только нужно будет рассказать полицейским, что Мурзика и тебя обижают. И что ты хотел бы жить с бабушкой.

— Мама хорошая, — не согласился Веня. — Просто она молодая ещё и глупая.

Он прожил с бабушкой три дня, а потом мама потребовала привезти его назад. Мурзик тоже не захотел оставаться в большом, пустом доме, и Вене пришлось взять его с собой. За это время кот отъелся, поправился и вполне бодро ковылял на трёх лапах. А дома, в Вениной комнате, по-прежнему забирался ночью под одеяло и шипел на шкаф, отгоняя страшное. Самый лучший друг и защитник. Веня прижимался лицом к полосатому меху и быстро засыпал, чувствуя себя в безопасности.

А потом произошёл случай со скотчем, и он получил по заднице за шалости и порчу мебели. Санёк ручку назад так и не приладил, сославшись на отсутствие необходимого инструмента, и припирать дверцу больше не получалось — Веня теперь просто приставлял стул и наваливал на него что потяжелее. Самым увесистым в его комнате оказался ковёр, поэтому он дожидался маминого ухода, быстро скатывал его в сосиску и укладывал на сиденье. Хоть какая-то защита, помимо Мурзиковых шипений и завываний, и даже спать можно без боязни быть застигнутым врасплох.

Зимой света было мало, и утренняя дорога до садика и вечерняя до дома тоже становились для Вени испытанием на прочность. Страшная живая темнота была везде: под лестницей в подъезде, в чёрных провалах подвальных окон, в разрисованной буквами арке, куда не дотягивался свет фонаря. Даже чернеющий на снегу домик на детской площадке в темноте превращался из расписного облупленного теремка в страшную избушку Бабы-Яги.

Веня уткнулся взглядом в мокрый угол вонючего лифта и спросил:

— А почему мы живём здесь, со злобными соседями и крысами в мусоропроводе, а не в красивом доме, как бабушка?

Мама сипло захохотала, запрокинув назад голову:

— Рылом не вышли. Что досталось с барского плеча, то и донашиваем. И по гроб жизни должны быть благодарны и в ножки кланяться.

— Но ты же не кланяешься, — не понял Веня, — и с Марианной Анатольевной почти не разговариваешь.

— Перебьётся, — на площадке не горела лампочка, и мама никак не могла попасть ключом в замок, — пусть скажет спасибо, что с внуком видеться разрешают.

Она, наконец, открыла дверь, и из квартиры пахнуло привычным кисло-затхлым духом.

— Единственная память о безвременно почившем сыне, родная кровь, — передразнила она и зло сощурилась, — могла бы и побольше денег на кровиночку выделять, карга старая.

Мурзик привычно не кинулся под ноги, и Веня позвал кота дрожащим от волнения голосом — судя по звуку работающего телевизора и огромным ботинкам в прихожей, Санёк снова был здесь.

— Мурзик, Мурзик, где же ты? — он заглянул в туалет, за диван и под кровать, но друга нигде не было — так же, как лотка и мисок под еду и воду. — Мама, а где Мурзик?

— Сбежал он, — отозвался Санёк из спальни, — я когда мусор пошёл выносить, он в подъезд выскочил и не вернулся.

Веня подбежал к противному толстяку, развалившемуся на маминой кровати, вытянулся в струнку и закричал, дрожа всеми жилками от страха и негодования:

— Врёте вы всё! Не мог Мурзик убежать! И где тогда его миски, если он сам ушёл?

— А ну цыц, сопля, — отмахнулся Санёк, — взрослых надо слушаться.

— Верните Мурзика! — Веня ударил кулачком по жирной ляжке, и был сбит на пол огромной ручищей.

— Не тронь ребёнка! — вскинулась мама. — Руки оторву!

— Воспитывай своего высерка лучше! — гость сел на кровати. — Ещё не хватало, чтоб он пасть на меня разевал. Пшёл вон отсюда!

— Это ты пшёл вон! — размазывая слёзы по щекам, прорыдал тот. — Это наша квартира! Я бабушке расскажу, что ты меня ударил и Мурзика выкинул. Она полицию вызовет! И тебя заберут!

— Да я тебя... — начал Санёк, поднимаясь с кровати, но мама обхватила его за шею двумя руками, удерживая, и велела Вене идти в свою комнату.

— А кота тебе потом другого заведём, не расстраивайся.

Если бы всё в жизни было так просто. Раз — и выключить слёзы. Два — и стереть память об исчезнувшем друге. Три — и наказать предполагаемого виновника за ужасное злодеяние. Веня обтёр мокрое лицо рукавом и пообещал сам себе вырасти большим и сильным, а потом взять и этими самыми большими и сильными руками скинуть поганого Санька с лестницы. Чтобы тот катился, как колобок, не в силах остановиться, и крича от ужаса. И чтобы больше никогда сюда не вернулся.

То страшное, что жило в шкафу, без кота совсем осмелело и стало биться изнутри в попытках сдвинуть стул. Веня, так и не сомкнувший за две ночи глаз, достал вечером из-под ванны молоток и ящик с гвоздями, выбрал те, что были прямыми и длинными, и принялся неуклюже вколачивать их в дверь.

Молоток был слишком тяжёлым для тонкой детской руки, гвозди не слушались и выскальзывали из пальцев, а когда получалось совместить движения обеих рук, удар почему-то приходился по пальцу, а не по металлической шляпке.

Веня прерывался несколько раз, чтобы вытереть текущие из носа сопли и разбитые до крови пальцы, но упрямо продолжал возводить свой последний бастион.

— Ты посмотри, что твой говнюк творит! — Санёк, привлечённый стуком, распахнул дверь в детскую комнату. — Мебель портит. Совсем от рук отбился, паразит.

Мама не пришла и не ответила, видимо, уже крепко уснула после вечерних посиделок, и у незваного гостя оказались развязаны руки.

— Ух, я тебе устрою, — он обшарил комнату взглядом в поисках подходящего предмета и плотно закрыл дверь. — Только пикни — прибью на месте.

Санёк оторвал провод от настольной лампы и приблизился к замершему Веньке.

— Я тебя научу старших уважать, — с угрозой произнёс он, — ты у меня ещё попляшешь и в ногах валяться будешь.

Провод взлетел в воздух и резко опустился вниз, на худенькую спину и плечи. Веня закричал пронзительно, но тут же рот ему зажала потная, вонючая лапа, а по спине прилетел ещё один удар. Он дёрнулся было в сторону, кусаясь и лягаясь, но выбраться из медвежьей хватки не смог и лишь хрипел беспомощно от боли, а «воспитатель» продолжал учить его манерам и послушанию, хаотично хлеща по бёдрам, ягодицам, спине и рукам...

— Я не посмотрю, что мелкий, — приговаривал он, — отделаю, как взрослого. Уж больно много о себе возомнил, молокосос.

Когда правая рука устала пороть, он переложил шнур в левую и продолжил экзекуцию. Веня уже не кричал и не сопротивлялся, ошарашенный болью и несправедливостью, а только слабо вздрагивал всякий раз, когда провод с оттяжкой проходился по горевшей коже.

— Будешь залупаться, выкину как кота. Понял, ты?

Санёк отбросил шнур в сторону, подошёл к шкафу и без труда отодрал хлипкую дверцу вместе с гвоздями и петлями.

— Так-то лучше будет, — сказал он и пошёл на выход, унося дверь с собой. — И не вздумай кому пожаловаться, гадёныш — ещё больше получишь.

Уходя, эта туша погасила свет в комнате, разразившись под конец мерзким смехом.

— А я понял, что ты темноты боишься. Так вот, чтоб ты ночью зря электричество не жёг, я у тебя тут лампочку выкручу, — он забрался на скрипнувший под его весом стул и исполнил задуманное. — Привыкай, трусло, я ещё сделаю из тебя мужика, раз у мамаши толку не хватает. Будешь по одной половичке ходить, как шёлковый.

Веня остался один в полной темноте среди рассыпанных по полу гвоздей и вывалившихся из шкафа тряпок. Сначала он просто лежал и тихо плакал, не в силах подняться и дойти до кровати, а потом незаметно для себя уснул, утомлённый двумя бессонными ночами и изматывающими событиями сегодняшнего вечера.

За стеной, у соседей, часы пробили двенадцать раз, и чёрная тень, так долго томившаяся взаперти, беспрепятственно выскользнула из незакрытого шкафа и медленно поползла к распростёртой на полу фигуре. У тёмного тумана отсутствовали чёткие очертания или характерные признаки — просто сгусток энергии, принимающий облик самого жуткого страха для каждого конкретного человека. Некоторые его совсем не видели и не чувствовали, что объяснялось совсем просто: либо их души были такими же угольно-чёрными, как безлунная ночь, либо, наоборот, ослепительно белыми — и таких приходилось обходить стороной, чтобы не обжечься ненароком. Впрочем, существа с чернотой вместо души, тоже не представляли для бесплотной тени никакого интереса: мало того, что не поешь досыта, так ещё и отравиться можно.

Самым вкусным и питательным был детский страх, живой, яркий и насыщенный. Его аромат долетал до обоняния даже на большом расстоянии, а уж пряные эманации можно было слизнуть и сквозь закрытую дверь. Но теперь, в непосредственной близости, невозможно было уловить даже отголоска той острой сладости, которая так манила из-за дверцы шкафа или шахты лифта. Всё было не то. Человек не боялся, не тревожился, не сердился и вообще ничего не испытывал — просто спал. И даже кошмар навести не удалось: это был крепкий, без сновидений, сон смертельно уставшего от жизни существа.

Получается, не выйдет сегодня отведать таких вкусных и желанных детских эмоций. Ну нет, так не пойдёт. Тень покружила рядом, словно лиса возле мышиной норки, а затем укрыла тельце собой, как одеялом, и просочилась внутрь.

Веня проснулся, будто от толчка, с трудом сел и помотал мутной со сна головой. Всё тело болело и ныло, а в мозгу комариным писком зудела мысль. Он пошарил руками по полу, нащупал молоток и длинный гвоздь, а затем тяжело поднялся на ноги, покачиваясь из стороны в сторону. С трудом переставляя ноги, как марионетка в неумелых руках, он, шатаясь, добрёл до маминой спальни и почти бесшумно зашёл внутрь. Впрочем, даже если бы он шумел и топал, никто бы этого не услышал: мертвецки пьяная мама спала, повернувшись к стене и подтянув колени к груди, а её гость лежал на спине, раскинув руки и ноги в стороны, и храпел, как трактор, раскатисто, с присвистом и временами задерживая дыхание.

Луна вышла из-за тучи и сквозь занавеску озарила комнату ярким светом. Санёк поморщился от попавшего на лицо луча, и перевернулся на бок, так и не проснувшись. Веня подошёл к кровати вплотную, долго смотрел на лоснящееся от пота лицо, а потом приставил к заросшему виску гвоздь и одним точным, уверенным ударом молотка вогнал его внутрь по самую шляпку.