Там, где кончается дорога

У нас в деревне, между жилыми домами и фермами, есть старая забытая железная дорога. Ржавые рельсы выползают из чёрного леса, огибают посёлок и исчезают вдалеке – дальше, чем можно было бы дойти.

Для маленькой Олеси эти рельсы всегда казались чем-то необычным. Для начала – она никогда не видела, чтобы они использовались. В её голове по ним всегда должны ездить поезда. Иначе это казалось каким-то странным и неправильным.

А ещё ей строго-настрого запрещали по ним гулять.

Старшие ребята, посмеиваясь, бродили по путям, собирая землянику, что росла прямо из шпал. А совсем-совсем взрослые ходили туда с сумками. Бабушка говорила, что где-то там есть город, но, чтобы дойти, – надо дорогу хорошо знать. А то придёт волк, да утащит в чащу, и там съест.

– А может, и похуже что случится, – говаривала она загадочно, бросая взгляд на лес. Ветви деревьев зловеще раскачивались, напоминая длинные тонкие руки. Особенно вечером, когда солнце пряталось за елями и соснами.

В голове Олеси рисовались страшные картины заблудших людей и голосов, что слышны в лесу. Ей о них Никита из третьего дома говорил. А он врать не будет.

Олеся знала границы своего мира: от ржавых гаражей на юге до полуразрушенных ворот на севере, что стояли на клочке пустой земли. Их легко можно было обойти, чтобы выйти на тропинку до большой дороги, по которой они приезжали с родителями.

Слева тропинка вела к заброшенным военным бункерам, где осыпаются стены, и может кирпич на голову упасть. Потому лазить по ним не стоит. Хотя другие дети всё равно туда залезали. Олеся тоже один раз туда пробралась, а там ничего интересного не было – только пустой пол, серые стены и кирпичи. И зачем ходить было? Правда, случилась проблема – она не могла вылезти. Пока её искали, ей казалось, что стены двигались, а на голову вот-вот обвалится потолок. Она слышала тихий плач, но не могла понять, кто это плакал, а из маленьких потолочных окошек за ней словно кто-то наблюдал. К счастью, старшие мальчики услышали её крики и вытащили оттуда.

Она очень-очень просила не говорить бабушке, что была там. Но больше там не ходила.

Справа в её мире можно было пройтись только до скотных дворов, где воняло навозом. А ещё там лаяли собаки, кудахтали куры, кукарекали петухи, бегали опасные гуси и гуляли милые чёрно-белые овечки.

Олесе нравилось там гулять.

Но рельсы не давали ей покоя: куда они ведут? А как далеко? А можно ли по ним пройти весь лес? А где она тогда окажется? Так много вопросов, но бабушка от них отмахивалась.

– Да заросло там всё. По ним только до тропинки до города дойти можно, а дальше – бурелом да упавшие деревья, чего ты пристала-то. – Бабушка подумала, посмотрев, как у Олеси глаза загорелись, и добавила: – Но ходить туда ни в коем случае нельзя. Там в лесу жуть водится. Да людей утаскивает. Пойдёшь дальше по рельсам – уже не вернёшься.

Иногда, во сне, она видела рельсы. Они не исчезали из её мыслей, нет. Она стояла на их краю, пытаясь дотянуться до ягод, когда раздавался жуткий грохот, рельсы начинали ходить ходуном, резкий свистящий ветер утаскивал за собой её платье, но, когда девочка оборачивалась – она просыпалась.

Путь Олеси каждый день проходил через рельсы к скотному двору. Там, недалеко от него, команда ребят построила целый дом из утащенных из бункеров кирпичей и досок, а также натасканных брёвен с ближайшей котельной. Их после этого отругали, чтобы больше так не делали, но сам домик оставили. Он стал излюбленным местом каждого ребёнка.

И, конечно, он стоял недалеко от железной дороги.

Олеся остановилась, посмотрев вглубь леса, куда убегали рельсы – те шли далеко-далеко и словно манили пойти по ним.

– Чего смотрим? – Никита подошёл внезапно, испугав девочку, и она ударила его рукой в бок – куда достала. Мальчик высокий был, старше Олеси года на два – а это в их возрасте уже разница.

– Да ничего, – Олеся скромно провела ножкой, продолжая бросать взгляды на дорогу.

Никита повернулся туда же, а после – наклонился к Олесе.

– Ты это, слышала о том, что там творится?

– Нет, а что?

– Ужасы там творятся, кошмары оживают, - заговорщически прошептал Никита, наклонившись так близко, что Олеся почувствовала его холодное дыхание. Она поёжилась. По её спине пробежали мурашки, вспоминая повторяющийся сон. – Но, так же, ходит поверье, что кто дойдёт до конца этой дороги – сможет желание загадать.

– Любое?

– Конечно, любое, глупая, что ли? – Он усмехнулся, но глаза остались серьёзными, будто он знал больше, чем сказал. Холод словно окружил его. Промолчав немного, Никита не выдержал и рассмеялся, уходя в домик, засунув руки в карманы шорт. Бросив последний взгляд на рельсы, Олеся побежала за ним с бешено колотящимся сердцем. Ей показалось, что она увидела тень среди деревьев, но не животного, а чего-то больше.

Дни шли своим чередом – скучные и одинаковые. Наступила пора дождей, и Олесю заперли дома.

Она раз сто поиграла в куклы, раз пятьдесят пересмотрела одни и те же мультики и много-много раз спросила, когда можно будет гулять.

Когда дождь кончился, на улицы легла лёгкая простыня тумана, окружив деревню, словно обнимая. Бабушка отправилась на работу, наказав Олесе сидеть дома.

Но она уже устала от этого. Дождавшись ухода бабушки, девочка стащила из шкафа футболку, джинсы, кофту и выбежала на улицу. В воздухе пахло озоном и чем-то сырым, далёким и холодным.

Олеся постучала в дома друзей, но никто не захотел выходить. Кому-то сыро было, другому темно, а третий вообще домой её отправил. Вот же наглость!

Злясь на друзей, Олеся шла к домику, но поймала себя на том, что смотрит не на него, а на рельсы, думает о веренице шпал, уходящих в далёкую белую пелену.

Туман стелился вдоль железной дороги, словно река, и Олесе показалось, что он гуще там, где та исчезает в лесу. Рельсы блестели сквозь пелену, как будто звали её.

Олеся вспомнила слова Никиты и закусила губу. Девочка знала, чего хотела больше всего. Ей это было так надо, но готова ли она была отправиться туда? Рядом не было никого, кто её мог бы остановить.

В домике было тихо, слишком тихо. Сев на мокрые доски, она устало качала ногой, смотря на проходящих мимо гусей и барашков. В деревне было хорошо, далеко от родителей и их вечных ссор.

Олеся думала об их криках, хлопающих дверях и бьющихся стенах. Они постоянно орут друг на друга, уже долгое время. А сейчас ещё стали говорить о том, что кому-то придётся уйти. Возможно, это последнее лето, когда они привезли её сюда…

Если дойти до конца рельс, как сказал Никита, она могла бы загадать, чтобы они всегда были вместе. И чтобы любили друг друга. И её тоже любили.

Олеся смахнула слёзы из глаз и посмотрела в сторону железной дороги. Сердце заколотилось, а ладони вспотели. Всё ждало её там, стоит только рискнуть.

Ноги сами понесли туда. Она шла, словно провинившийся ребёнок к строгому родителю – медленно и склонив голову. Но рельсы приветствовали её, слабо поскрипывая. Стоило ей вступить на этот путь, туман сомкнулся за её спиной.

Девочка сглотнула, думала побежать обратно, но вспомнила, как её мать плачет ночами, а отец устало сидит на кухне, повесив голову. Она могла это всё исправить, починить, как разбитую чашку.

Она когда-то клеила её. Вышло криво, но чашка всё равно пригодилась – в неё посадили цветок. Так ли это плохо, когда из разбитого рождается что-то новое?

Рельсы пахли ржавчиной и мхом. Лес вокруг рельс ожил, но не так, как ожидала Олеся. Он был тяжёлым, давящим, словно дышал холодом ей в спину. Туман стелился по земле, густой, как молоко, и цеплялся за ноги, будто не хотел отпускать. Из леса доносились запах сырости, несло словно старым подвалом под домом бабушки.

Олеся медленно шла вперёд, шагая по шпалам, стараясь не наступать на землю, словно в игре «пол – это лава». Её кроссовки скользили по влажному дереву, и каждый шаг отдавался слабым скрипом, который тонул в ватной тишине. Лес смотрел на неё. Она чувствовала это – не глазами, а чем-то другим, как будто сами деревья шептались за её спиной. Их стволы, чёрные и скользкие, выступали из тумана, как фигуры, застывшие в ожидании. Некоторые ветви были сломаны и свисали, словно оборванные верёвки, покачиваясь в неподвижном воздухе.

Олеся задумалась и тут услышала его – плач, который ни с чем не спутаешь. Так кто-то плакал в бункере, в темноте. А теперь оно пряталось в тумане.

– Тут кто-нибудь есть? – неуверенно спросила Олеся, но ответом ей служила только тишина. Только где-то в глубине леса снова хрустнула ветка, и звук прокатился по туману.

Олеся сжала кулаки и пошла дальше. Сначала идти было легко, дорога была чистой, расхоженной, словно кто-то недавно бродил здесь. Но чем дальше она уходила, тем гуще становился лес. Туман клубился вокруг стволов, цепляясь за корни, которые выпирали из земли, как змеи. Только редкие травы и ягоды пробивались через железную дорогу. Но с каждым шагом это казалось всё тяжелее. Железная дорога начала меняться. Где-то шпалы были сломаны, где-то Олеся видела раскуроченные, словно диким зверем, рельсы, загнутые в непонятные фигуры.

Олеся споткнулась о вывороченный кусок металла, и её коленки задрожали. Она посмотрела в лес, но видела только белую пелену и тёмные силуэты деревьев, похожие на людей, застывших в странных позах. Где-то в глубине леса раздался шорох – не ветка, не зверь, а что-то тяжёлое, скользящее по мху.

Коленки дрожали, в горле стоял ком, хотелось плакать и побежать обратно, но она упрямо шла вперёд. Туман пробирался под кофту, оставляя холодные мокрые следы. Олесю колотило, несмотря на тёплую одежду. Она давно себя так не чувствовала. Ее дыхание сливалось с белыми клубами, как будто Олеся сама становилась частью леса. Она представила, как он поглощает ее, что так все люди и исчезали – уходили в туман.

«Если тебе снится кошмар, всегда можно проснуться» – подумала девочка, но рельсы слабо гудели под ногами, напоминая, что это не сон.

Внезапно тумана стали вырисовываться длинные тонкие фигуры. Олеся остановилась, ужаснувшись, сердце чуть не выскочило – так сильно оно билось, Но это были всего лишь деревья, склонившие свои головы перед рельсами, да кусты, проросшие через шпалы. Вокруг росла крапива, словно страж этого места. Олеся помнила, как больно та жалит. Однажды Никита дал ей ее потрогать. Было так больно, что даже не хотелось вспоминать об этом.

«Там кошмары оживают» – вспомнила она его слова.

Лес стал гуще, деревья стояли ближе друг к другу, их корни переплетались под рельсами, как будто хотели остановить её. Путь дальше был закрыт буреломом и острыми колючками. Часть деревьев попадали, словно вырванные чьими-то огромными руками. Но до конца дороги было ещё далеко.

Упавшие деревья лежали поперёк рельс, их ветви торчали, как кости, покрытые мхом и лишайником. Туман здесь был таким плотным, что Олеся едва видела свои руки. Она чувствовала, как лес сжимается вокруг неё, как будто стены бункера из её воспоминаний. Где-то в глубине раздался низкий звук – не плач, а что-то похожее на стон, как будто само дерево скрипело от боли.

Олеся поджала губы – идти дальше не хотелось. Но родители должны были приехать через пару недель. Второго шанса у неё может не быть. Если надо пройти сквозь кошмар, то она была готова.

Хотя, на самом деле, Олеся была в ужасе, но отчаянно храбрилась, как это может делать только ребёнок, ждущий подарок за рассказанный стишок.

Натянув кофту на пальцы рук, она медленно пошла вперёд, рукавами отодвигая ветки и упрямо перебираясь через деревья и кусты. Ей приходилось разбежаться и всем своим весом прыгать вперёд, чтобы пробраться через упавшие стволы.

Крапива хотела её достать, но кофта защищала руки, а джинсы – ноги, заставляя её возмущённо шипеть. Лес сопротивлялся. Ветви цеплялись за её одежду, как будто хотели удержать.

Олеся устала, ладони порезались о кору, подхватив занозы рукавами. Живот скрутило от усилий, а голова слабо пульсировала, вторя дыханию. Олеся присела у одного из стволов, чтобы отдохнуть, когда заметила в высокой траве ботинок. Маленький, похожий на её. Но что ему делать тут? Он был наполовину заросший мхом, как будто лежал здесь годами.

Вспомнились слова бабушки, что дальше ходить нельзя, если не хочешь пропасть.

Но если все исчезают, то кто рассказал о том, что там исполняются желания?

Олеся стала грызть грязные ногти, и сырая земля с песком осыпалась в её рту, заставив закашляться.

Лес смотрел на неё. Она чувствовала это – холодное, невидимое присутствие, скрытое в тумане. Где-то вдалеке раздался новый звук – низкий, металлический, как будто что-то тяжёлое волочилось по рельсам. Девочка снова вспомнила рассказы Никиты о кошмарах, которые оживают в этом лесу. Что еще ее ждет впереди?

Туман шевельнулся, и ей показалось, что в нём мелькнула тень – высокая, с длинными руками, но она исчезла, стоило Олесе моргнуть.

Девочка встала, продолжая движение. На её радость, дальше было проще – ещё несколько прыжков она бы не выдержала.

Над рельсами всё ещё кружили ветки, желая дотянуться до девочки, а крапива доставала до живота Олеси, но та решила, что останавливаться уже поздно.

Шмыгая носом, Олеся смотрела на раскинувшееся поле крапивы. Если бы она могла, то убежала бы. Но рельсы звали её идти вперёд: «давай, ещё немного, и всё исполнится».

Внезапно её ногу ужалило, словно кто-то приложил её ногу к горящей сковородке. Она воскликнула и заплакала, подпрыгнув и встав на рельсы, чтобы быть выше. Она заметила, что носочек, охраняющий её от крапивы, немного опустился, оголяя голень. Со слезами на глазах девочка поправила его.

Ну сколько ей еще идти?

Среди зелени, если приглядеться, было много странного. Олеся заметила сломанное ржавое ведро, валяющееся прямо посреди моря листьев, серую черепицу, как у гаражей и кем-то забытую порванную кепку. Лес хранил следы тех, кто был здесь до неё. Туман кружился вокруг этих вещей, как будто охранял их, не давая никому забрать.

Стараясь не думать, а сосредоточиться на пути, девочка шла вперёд, пока крапива не кончилась, открыв дорогу дальше. Рельсы уходили вглубь, но потом сворачивали за толстые стволы дубов. Она не видела, куда та идёт дальше, но надеялась, что конец уже близко.

Она гадала, как будет выглядеть это место. Там будет волшебник? Или вертолёт, что исполнит желание и отвезёт её обратно? А может, упавшая маленькая звезда или шкатулка, куда надо написать желание?

«Надо будет пожелать, чтобы мама с папой были вместе, а я оказалась у бабушки дома».

Олеся почувствовала, как из носа течёт, и вытерла его рукавом. Там остались склизкие прозрачные разводы.

И тут она скорее почувствовала это, чем услышала. Рельсы под ногами задрожали, сначала слабо, как будто кто-то далеко-далеко стучал молотком по железу. Но с каждой секундой дрожь становилась сильнее, отдавалась в пятках, поднималась по ногам, словно ток. Девочка побежала вперёд, но нога подвернулась на скользкой шпале, и Олеся упала. Голень прострелила острая боль, как будто кто-то вонзил в неё иглу. Девочка прижала её к себе, баюкая, словно ребёнка, пытаясь успокоиться. И тут она услышала его – гудок, низкий, протяжный, раздирающий тишину леса, раздающийся из-за поворота.

Она постаралась встать, но нога сильно болела. Руки ослабели, а ужас охватил всё тело. Сердце больно колотилось о грудную клетку, дышать стало тяжело, воздух застревал в горле, словно туман поглощал каждый вздох. Лёгкие горели, руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Олеся онемела, застыв и смотря на то, как из белой пелены, медленно, как в кошмаре, выплывал длинный чёрный поезд. Его очертания были размытыми, будто он был не из железа, а из самого тумана, сотканного в тёмную, угловатую форму. Вагоны, длинные и ржавые, тянулись за локомотивом, но в них не было окон – только чёрные, пустые провалы.

Он быстро приближался и всё гудел и гудел, моля, чтобы девочка ушла с дороги, но та не могла. Его фары тускло горели, напоминая мутные глаза чудовища, и их свет не разгонял мглу, а делал её ещё гуще, будто высасывал остатки света из леса. Оглушающий свист резал уши – все как в её сне. Олеся в ужасе смотрела, как поезд приближается, как его колёса скрипели по рельсам, выбрасывая искры, которые тут же гасли в сыром воздухе. Девочка закричала, закрыв лицо руками, ожидая удара, живот скрутило от страха, деревья наклонились ниже, наблюдая. Лес застыл, а крик утонул в пелене, всё глушило белое одеяло, кроме несущегося поезда.

Девочка наклонилась, понимая, что это конец, что никогда не увидит маму и папу, что всё было напрасно, она не справилась.

– Пожалуйста, – плакала Олеся, – пожалуйста, пожалуйста, я больше так не буду, – причитала она. Девочка представила маму, плачущую на кухне, и папу, который смотрит в пол, и поняла, что всё было напрасно. Она не дойдёт до конца рельс, не загадает желание, не починит их семью. Лес и поезд заберут её, как забрали ботинок, ведро и кепку, которые та видела в крапиве.

И тут она поняла, что вокруг царила тишина.

Полная. Мёртвая. Тишина.

Олеся медленно открыла глаза, её руки дрожали, а сердце всё ещё колотилось, как будто хотело вырваться. Поезда не было. Рельсы лежали перед ней, ржавые и неподвижные, покрытые тонким слоем тумана. У шпал валялись старые, раскуроченные железные колёса, поросшие мхом, как будто они лежали здесь десятилетиями.

Кое-как вытащив ногу из шпалы, Олеся в ужасе смотрела на железную дорогу. А что, если поезд вернётся? Девочка не знала, что делать дальше. Руки дрожали, ладони были липкими от пота и грязи. Она сошла с дороги, присев у ближайшего дерева. Тогда она увидела её – тень, наблюдающую из тумана. Она сидела на дереве и смотрела на Олесю большими чёрными провалами глаз.

Девочка крепко зажмурилась, сложив руки домиком, как в прятках, и стала шептать:

– Ты не достанешь меня, нет, нельзя, я в домике, хватит…

Тень и правда исчезла, но Олеся больше не хотела здесь оставаться. Она повернулась к лесу, прочь от тени, от дороги и медленно побрела вперёд.

Тропинок не было. Деревья окружили ее, путая шаги, а корни заставляли спотыкаться о них, словно специально. Здесь давно никто не ходил, и в душе Олеси поднималась паника. Её тошнило, нога болела, и очень хотелось спать. Казалось, поезд забрал все её силы и решимость, которые были.

Она не знала, сколько уже шла вперёд. Возможно, лет десять, не меньше. И тут она увидела впереди просвет. Неужели деревня! Она быстрее заковыляла вперёд, но замерла, ужаснувшись – снова рельсы. Они словно манили её, смеялись и не отпускали свою жертву.

Медленно пятясь назад, Олеся снова развернулась и похромала прочь, но спустя время снова вышла к блестящей в тумане дороге.

«Я теперь навсегда здесь останусь, я пропала, пропала, бабушка никогда меня не найдёт».

Она упала у того же самого дерева, где увидела тень, и заплакала.

– Забирай меня уже! Что ты ждёшь?

Ревела она, сама боясь, что нечто правда выйдет из тумана, но лес молчал.

Олеся свернулась калачиком у дерева, её тело дрожало от холода и страха. Она не заметила, как её глаза закрылись, и девочка провалилась в тяжёлый, липкий сон, где гудок поезда всё ещё звучал, а тень смотрела на неё из темноты.

Олеся очнулась от холода, пробиравшего до костей. Она лежала на мокрой траве, а вокруг всё так же стелился туман, только теперь он казался тоньше, будто таял под чьим-то дыханием. Голова гудела, нога ныла, а в горле першило, словно она наглоталась песка. Где-то вдалеке раздались голоса – знакомые, сердитые, с ноткой паники, на разный лад кричали:

– Олеся!

– Олеся, где ты!

– Олеся!

Она слышала бабушку, соседей и гаражных жителей – все они кричали ей. Девочка постаралась ответить, но закашлялась. Голову кружило, а кожа словно горела.

Она приподнялась, цепляясь за шершавую кору дерева, и тут её заметили. Тёмные силуэты взрослых с фонарями в руках вынырнули из тумана, словно призраки. Бабушка подбежала первой, схватила Олесю в охапку, прижимая к себе так сильно, что девочке стало трудно дышать.

– Господи, живая! – шептала бабушка, её голос срывался. – Что ж ты натворила, глупая? Куда тебя понесло, господи, я Никите такую взбучку устрою, боже, Олеся!

Девочка хотела объяснить, рассказать про рельсы, про желание, про поезд, но слова путались, а веки тяжелели.

Бабушкины руки, тёплые и шершавые, гладили Олесю по голове, пока другие взрослые переговаривались, доставая одеяла. Кто-то из соседей подхватил девочку на руки и понёс к деревне. Туман расступался перед ними, а рельсы остались позади, молчаливые и ржавые. Олеся сквозь сон слышала, как они дрожат, а вдалеке звучал пугающе знакомый гудок.

Дома она то проваливалась в сон, то просыпалась. Её всю трясло, а реальность терялась в лихорадке. Кажется, она видела Никиту, который называл её глупой маленькой дурындой и говорил, что просто шутил и пугал её.

Ещё бабушка говорила, что поезда там давно не ходит, не надо придумывать. Но Олеся помнила его, вылетающего из тумана.

Рельсы остались позади. Руки дрожали не так сильно, а кашель смягчился.

Но, посмотрев однажды в окно, пока она тянулась за стаканом воды, среди деревьев Олеся заметила её.

Тень. Она ждала, не выходя из-за деревьев. Смотрела на Олесю немигающими чёрными провалами, словно обещая – скоро.

Лоб горел, а горло снова разрывалось от кашля.