Там, где корни не дотянутся

Тишина двемерских руин давила на сознание, словно физическая тяжесть — не просто отсутствие звуков, но осязаемое присутствие веков, застывших в металле и камне. Альманиэль Аврелия Лаэридел сидела, прислонившись спиной к холодной стене, ощущая сквозь потёртую кожу доспеха ледяное прикосновение древнего металла. Подземная лаборатория, куда её привело злосчастное любопытство четыре дня назад, стала её тюрьмой и, возможно, станет могилой.

Четыре дня. Четыре бесконечных дня с того момента, как массивная дверь с оглушительным лязгом захлопнулась за её спиной, активировав древний механизм блокировки. Звук этот до сих пор эхом отдавался в её памяти — финальный аккорд свободы, последний звук внешнего мира.

Тусклый, призрачный свет сочился из светящихся камней, вмурованных в стены древними двемерскими мастерами. Этот свет не был похож на тёплое сияние свечей или яркий блеск солнца — холодный, неживой, он создавал вокруг причудливую симфонию теней, танцующих на металлических поверхностях. В этом призрачном освещении вырисовывались очертания странных механизмов — шестерни размером с человеческий рост, трубы, уходящие в невидимые глубины потолка, загадочные устройства, покрытые вековой пылью, которая клубилась в воздухе при каждом движении, словно серебристый туман.

Альманиэль едва узнавала себя в тусклом отражении полированной металлической панели напротив. Её обычно аккуратные чёрные волосы с серебристым отливом превратились в спутанную массу, покрытую серой двемерской пылью, делавшей их похожими на старческие пряди. Лицо, некогда чистое и гордое, теперь было покрыто разводами грязи и пота — следами бесплодных попыток найти выход. Под глазами залегли глубокие тени, придававшие её взгляду лихорадочную интенсивность загнанного зверя. Кожаный доспех, когда-то чёрный и блестящий, теперь был покрыт пятнами масла и ржавчины, с разрывами на локтях и коленях — свидетельствами отчаянных попыток пробиться через запертые двери.

Рядом с ней лежали безмолвные свидетели её обреченности: пустая фляга, в которой ещё утром плескались последние драгоценные капли воды, и холщовый мешок, хранивший вчера последние крошки вяленого мяса. Теперь там не осталось ничего, кроме запаха еды — мучительного призрака, дразнящего истощённое тело.

Жажда была хуже голода. Она превратила её горло в раскалённую пустыню, язык — в распухший кусок кожи, а мысли — в вязкую патоку, сквозь которую всё труднее было пробиться к ясности сознания. Голод скручивал внутренности в тугой узел, посылая волны боли, которые она уже почти не замечала — они стали частью её существования, как биение сердца или дыхание.

Её взгляд, затуманенный усталостью и обезвоживанием, упал на меч из драконьей кости, лежащий на коленях. Даже в этом тусклом, неживом свете клинок казался одушевлённым — бледное лезвие с едва заметным перламутровым отливом, словно впитавшее в себя лунный свет, рукоять, обтянутая потемневшей от времени и пота кожей, с тонкими серебряными вставками, образующими узор, напоминающий драконьи чешуйки. Она медленно провела пальцем по выгравированным на гарде рунам, ощущая каждую бороздку, каждый изгиб металла, и это прикосновение, такое осязаемое, такое реальное среди призрачного окружения, вызвало волну воспоминаний, ярких и болезненных, как свежая рана.

* * *

Ей было шестнадцать, когда отец вручил ей этот меч. Она помнила тот день с кристальной ясностью — серое небо над Йоррваскром, обещавшее снег, запах дыма от очага, смешанный с ароматом жареного мяса и медовухи, гул голосов Соратников, празднующих какую-то победу.

Аврелий Марциус, Довакин, герой Скайрима, появился без предупреждения — как всегда. Просто открыл дверь и вошёл, высокий, с проседью в тёмных волосах, с вечной морщинкой между бровей, словно мир постоянно разочаровывал его. Разговоры стихли, все взгляды обратились к нему — легенде, живому воплощению древних пророчеств.

Она сидела в углу, как обычно немного в стороне от шумного веселья, и её сердце пропустило удар, когда она увидела отца. Он редко появлялся в Йоррваскре, где она росла под присмотром Соратников. Иногда проходили месяцы между его визитами.

Он пересёк зал, не обращая внимания на почтительные приветствия, и остановился перед ней. В его серых глазах, так похожих на её собственные, она не могла прочесть ничего — ни радости от встречи, ни разочарования, только вечную настороженность человека, который слишком много видел и слишком много потерял.

— Это тебе, — сказал он без предисловий, протягивая длинный свёрток, завёрнутый в промасленную ткань. — Драконья кость. Прочнее стали, легче эбонита.

Она помнила, как дрожали её пальцы, когда она разворачивала ткань. Как замерло сердце при виде изящного клинка с рунами вдоль лезвия. Как металл, казалось, пел под её пальцами, вибрируя от прикосновения, словно живое существо.

— Я сам выковал его, — добавил отец, и в его голосе промелькнуло что-то, похожее на гордость — редкая эмоция, которую он позволял себе проявлять. — Из костей дракона, которого мы с Одавингом одолели в горах. Он был древним и мудрым, этот дракон. Его имя было Вультурьйол — «Тёмное Пламя» на языке драконов.

Она провела пальцем по лезвию, ощущая его идеальную остроту и странное тепло, не свойственное металлу.

— Спасибо, отец, — только и смогла выдавить она, боясь, что голос подведёт, что эмоции, бурлящие внутри, прорвутся наружу неуместными слезами или, ещё хуже, отчаянным объятием, которое он, скорее всего, не примет.

Он кивнул, неловко поправил ей плащ, который сбился на плече. Его пальцы на мгновение задержались, словно он хотел сказать что-то ещё, сделать что-то большее, но не знал как.

— Береги себя, — сказал он тогда. И в этих двух словах было больше, чем во всех несказанных между ними фразах. В них была забота, которую он не умел выразить иначе. В них была любовь, запертая за стенами долга и потери.

Когда он ушёл, она долго сидела, держа меч на коленях, ощущая его вес — не только физический, но и вес ответственности, вес наследия, которое он представлял. Только позже, в уединении своей комнаты, она заметила гравировку на рукояти: «Страх прячется в действии» — семейный девиз, который отец повторял ей с детства.

* * *

Альманиэль моргнула, и воспоминание растаяло, оставив после себя горечь и тоску, которые были почти физически болезненными. Горло сжалось от непролитых слёз, и она с трудом сглотнула, ощущая, как пересохшие ткани протестуют против этого движения.

Что бы сказал отец, увидев её сейчас? Запертую, как крыса в ловушке, умирающую от жажды и голода в забытом всеми подземелье? Разочарование? Гнев? Или, может быть, редкое для него проявление беспокойства? Она представила его лицо, суровое и непроницаемое, с той же морщинкой между бровей, и внезапно ощутила острую боль утраты — не за себя, но за него. Потерять дочь после того, как он уже потерял жену… Выдержит ли даже Довакин такой удар?

Она с трудом поднялась на ноги, опираясь на стену. Каждое движение отдавалось болью в истощённом теле. Мышцы, лишённые воды и питания, протестовали, посылая волны судорог по конечностям. В глазах на мгновение потемнело, и ей пришлось переждать приступ головокружения, прежде чем сделать первый шаг.

Центр лаборатории занимало массивное устройство, которое она старательно обходила стороной все эти дни. Оно возвышалось над полом как древний алтарь неведомому божеству — сплетение металлических труб цвета потускневшей бронзы, шестерней с зубцами острыми, как кинжалы, рычагов, застывших в ожидании прикосновения, и кристаллов, покрытых пылью веков, но всё ещё хранящих внутри себя таинственное мерцание.

Инстинктивно она чувствовала опасность, исходящую от этого загадочного механизма. Что-то в его геометрии, в самой его сути казалось неправильным, словно он был создан по законам иной реальности. Но теперь, когда надежда угасла вместе с последними каплями воды, когда каждый вдох давался с трудом, а сознание балансировало на грани помутнения, что ей было терять? Альманиэль медленно приблизилась к устройству, каждый шаг отдавался эхом в пустом зале и болью в истощённом теле. Пыль, потревоженная её движением, поднялась в воздух тонкими серебристыми вихрями, танцующими в тусклом свете камней, словно призрачные стражи, охраняющие древнюю тайну. Она протянула руку, заметив, как дрожат пальцы — не только от слабости, но и от странного предчувствия, от ощущения, что она стоит на пороге чего-то необратимого.

Её ладонь осторожно коснулась одной из металлических панелей. Холод металла пронзил кожу, словно ледяной клинок, и этот контраст с жаром её лихорадящего тела вызвал новую волну воспоминаний, ярких и болезненно-чётких, как бывает только в моменты между жизнью и смертью.

* * *

Ей было двенадцать, когда она впервые почувствовала магию внутри себя. Солнечный день во дворе Драконьего Предела, запах нагретого камня и цветущих трав, жужжание пчёл над клумбами, разбитыми по приказу ярла Балгруфа. Старый придворный маг Фаренгар, с его вечно усталыми глазами и руками, покрытыми чернильными пятнами, показывал ей простейшее заклинание огня.

— Магия — это не просто слова и жесты, — говорил он, его голос звучал как шелест страниц древних книг. — Это связь с самой сутью мироздания. Сосредоточься, почувствуй тепло внутри себя, позволь ему течь через твою кровь к кончикам пальцев. Магия уже в тебе, нужно лишь найти к ней путь.

Она закрыла глаза, пытаясь уловить это ощущение, о котором говорил Фаренгар. Сначала не было ничего, кроме темноты и биения собственного сердца. Но потом, где-то глубоко внутри, она почувствовала искру — крошечную, едва заметную, но несомненно живую. Она сосредоточилась на этой искре, мысленно потянулась к ней, и внезапно ощутила, как та разгорается, превращаясь в пламя, танцующее в её венах, стремящееся вырваться наружу.

Когда она открыла глаза, на её ладони плясал маленький огненный шар — не бледный, едва видимый огонёк, какой обычно получается у начинающих магов, а яркое, живое пламя, пульсирующее в такт её сердцебиению. Она чувствовала его не как что-то чужеродное, а как продолжение себя, как часть своей сущности, наконец нашедшую выход.

Фаренгар смотрел на неё с удивлением и чем-то похожим на благоговение. В его глазах отражалось пламя с её ладони, делая их похожими на глаза древнего дракона.

— В тебе кровь эльфов, дитя, — сказал он тогда, и его голос звучал иначе — с уважением, которого она раньше не слышала. — Они всегда ближе к магии, чем люди. Магия для них не инструмент, а часть их естества. Твоя мать была босмером, не так ли?

Она кивнула, не в силах оторвать взгляд от огня на своей ладони. Мать. Лаэра Вистыдрева. Имя, которое она знала, но с которым не могла связать ни одного воспоминания. Только смутное ощущение тепла и запах леса после дождя — возможно, не настоящие воспоминания, а лишь образы, созданные её тоской по женщине, которую она никогда не знала.

— Она умерла, когда я родилась, — сказала Альманиэль, и огонь на её ладони на мгновение вспыхнул ярче, отражая внезапную боль, пронзившую сердце. Боль потери, которую она носила в себе всю жизнь, как невидимый шрам.

— Но она живёт в тебе, — ответил Фаренгар, указывая на огненный шар. — В твоей магии, в твоей связи с природными силами. Это её дар тебе. Дар, который ты будешь нести всю жизнь, как часть её наследия.

Она смотрела на пламя, танцующее на ладони, и впервые ощутила связь с матерью — не через рассказы других, не через портреты или вещи, а через что-то живое, текущее в её собственной крови.

* * *

Альманиэль стряхнула пыль с панели управления древнего механизма, и облако серебристых частиц взвилось в воздух, на мгновение окутав её призрачной вуалью. Под слоем пыли обнажились странные символы, выгравированные на металле — двемерские руны, загадочный язык давно исчезнувшей расы. Линии и изгибы, не похожие ни на один из известных алфавитов Тамриэля, но странно знакомые ей.

Она изучала их в книгах, которые читала в библиотеке Коллегии Винтерхолда, куда иногда приезжала для занятий магией. Часами просиживала над древними фолиантами, пытаясь разгадать тайны исчезнувшей цивилизации, в то время как другие студенты практиковали боевые заклинания или спорили о теориях магии. Её всегда тянуло к загадкам прошлого, к тайнам, скрытым в пыли веков.

Её пальцы, покрытые грязью и ссадинами, медленно скользнули по символам, прослеживая их очертания. Внезапно один из них слабо засветился под её прикосновением — мягкое голубоватое сияние, похожее на лунный свет, пробивающийся сквозь воду. Тихий гул прошёл по механизму, словно древняя машина пробуждалась от тысячелетнего сна, потягиваясь и вспоминая своё предназначение.

Звук отозвался эхом в пустом зале, отражаясь от стен и возвращаясь к ней многократно усиленным, словно десятки невидимых голосов шептали на забытом языке. И этот шёпот, этот призрачный хор вызвал новое воспоминание, яркое и отчётливое, как будто это было вчера.

* * *

Эхо её шагов отражалось от каменных стен, когда она поднималась по узкой винтовой лестнице на вершину Глотки Мира. Каждый шаг давался с трудом — воздух становился всё разреженнее, ветер всё пронзительнее, а камни под ногами всё более скользкими от вечного льда. Ей было четырнадцать, и Эйрик Свейнссон, глава Соратников, впервые взял её с собой на встречу с Седобородыми.

Она помнила, как захватывало дух от вида, открывавшегося с каждым витком лестницы — бескрайние просторы Скайрима, расстилающиеся внизу, становились всё меньше, словно игрушечные, а облака приближались, иногда окутывая их молочной пеленой, сквозь которую едва проглядывали очертания ступеней.

Высокий Хротгар встретил их суровым молчанием и холодом каменных стен. Монастырь Седобородых казался высеченным из самой горы — древний, незыблемый, существующий вне времени. Внутри пахло ладаном и старыми книгами, а тишина была такой глубокой, что звенела в ушах.

Арнгейр, старейший из Седобородых, встретил их в главном зале. Его лицо, изрезанное морщинами, как кора древнего дерева, выражало удивление и лёгкое неодобрение.

— Почему ты привёл сюда ребёнка? — спросил он, и его голос, привыкший к шёпоту, чтобы не потревожить силу Ту'ума, звучал хрипло и тихо. — Это место не для детских игр, Эйрик Свейнссон.

— Она дочь Довакина, — ответил Эйрик, и его голос, обычно громкий и уверенный, звучал здесь приглушённо, словно сами стены монастыря требовали почтения. — Она имеет право знать о наследии своего отца. О том, кто он и что значит его путь.

Арнгейр перевёл взгляд на Альманиэль. Его глаза, выцветшие от времени до цвета зимнего неба, казалось, смотрели не только на неё, но и сквозь неё, проникая в самую суть её существа. Она стояла прямо, стараясь не выдать трепета, охватившего её под этим пронизывающим взглядом. Ветер, проникающий сквозь щели в каменной кладке, играл с выбившимися из косы прядями волос, а сердце билось так громко, что, казалось, его стук должен нарушать священную тишину монастыря.

Арнгейр долго смотрел на неё, словно пытаясь разглядеть в её чертах отголоски силы Аврелия Марциуса — в линии подбородка, в разрезе глаз, в том, как она держала голову. Наконец, он медленно кивнул, признавая её право находиться здесь.

— У неё нет Голоса, — произнёс он, и в его словах не было разочарования, только констатация факта. — Дар Акатоша не передаётся по наследству, как цвет глаз или форма ушей. Но есть что-то другое. Что-то от матери.

Он произнёс это так, словно видел в ней нечто, скрытое от других глаз — какую-то силу или потенциал, ещё не раскрывшийся полностью. От его слов по спине Альманиэль пробежала дрожь — не от страха, но от странного предчувствия, словно её судьба только начинала проявляться, как изображение на старом пергаменте, проступающее под действием тепла.

Позже, когда они стояли на вершине горы, на древней площадке, где когда-то драконы собирались на свои таинственные советы, Эйрик положил свою тяжёлую руку ей на плечо. Его ладонь, мозолистая от меча и покрытая шрамами бесчисленных битв, была тёплой и удивительно успокаивающей.

Скайрим расстилался под ними — бескрайний, величественный, с серебряными лентами рек, тёмно-зелёными пятнами лесов и серыми каменными зубцами гор. Облака проплывали так близко, что, казалось, можно было коснуться их рукой, а воздух был таким чистым и разреженным, что каждый вдох наполнял лёгкие ощущением свободы и бесконечности.

— Твой отец — великий человек, — сказал Эйрик, его голос звучал непривычно мягко. — Но величие не всегда делает человека хорошим отцом. Он любит тебя, Альманиэль. Просто не знает, как это показать.

Она кивнула, сглатывая ком, который внезапно подступил к горлу. Ветер трепал её волосы и сушил непролитые слёзы, оставляя на коже ощущение соли. Она не хотела плакать — не здесь, не перед Эйриком, который учил её быть сильной. Но слова о любви отца, которую она так редко чувствовала, задели что-то глубоко внутри, какую-то рану, которая никогда полностью не заживала.

Внезапно небо над ними потемнело, словно набежала грозовая туча, и огромная тень накрыла площадку. Альманиэль инстинктивно вскинула голову и увидела дракона — огромного, с чешуёй цвета старой бронзы, отливающей золотом в лучах заходящего солнца. Его крылья, широкие как паруса древних нордских кораблей, рассекали воздух с глухим свистом, а глаза, горящие древней мудростью и силой, казалось, видели насквозь время и пространство.

— Одавинг, — выдохнула она, узнавая союзника своего отца, дракона, который иногда появлялся в небе над Вайтраном, словно невиданный страж.

Дракон опустился на каменную площадку, заставив её содрогнуться под своим весом. Камни, помнящие прикосновение драконьих когтей с времён, когда мир был молод, приняли его как старого знакомого. Эйрик отступил на шаг, его рука инстинктивно легла на рукоять меча — жест воина, выработанный годами сражений, хотя он знал, что Одавинг не причинит им вреда.

— Юная полукровка, — прогремел дракон, склоняя голову к Альманиэль. Его голос был подобен грому, рождающемуся в глубинах гор, каждое слово отдавалось вибрацией в груди. — Довакин просил меня проверить, как ты.

Она подняла подбородок, стараясь не показать, как сильно колотится её сердце. Одавинг всегда внушал ей смесь страха и восхищения — он был воплощением древней силы, существом из легенд, и в то же время живым напоминанием о том, кем был её отец.

— Передай отцу, что со мной всё в порядке, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, без дрожи, которую она чувствовала внутри. — Я учусь. Становлюсь сильнее.

Дракон издал звук, похожий на смешок — низкое рокотание, от которого завибрировал воздух и мелкие камешки задрожали под ногами.

— Ты похожа на него больше, чем думаешь, — сказал он, и в его древних глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Та же гордость. То же упрямство. — Он помолчал, а потом добавил, и его голос стал глубже, словно доносился из глубин времени: — И та же боль внутри.

Эти слова поразили её, словно удар в самое сердце. Боль внутри. Да, она всегда чувствовала её — тупую, постоянную боль одиночества, потери, непринадлежности. Но мысль о том, что её отец, великий Довакин, герой Скайрима, чувствовал то же самое, никогда не приходила ей в голову. Она всегда видела в нём силу, непоколебимость, иногда холодность, но никогда — боль.

Прежде чем она успела ответить, Одавинг расправил крылья, и порыв ветра от этого движения едва не сбил её с ног.

— Хочешь полетать? — внезапно спросил он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на озорство — странное чувство для существа, помнящего рождение мира.Её сердце пропустило удар. Полетать? На драконе? Страх и восторг смешались в её душе, как вино и мёд в кубке на пиру. Летать с драконом — мечта, которую она даже не смела представить.

— Да, — выдохнула она, не задумываясь, повинуясь порыву, который был сильнее страха и разума.

Эйрик попытался возразить, его лицо выражало тревогу и неодобрение, но Одавинг уже наклонился, позволяя ей забраться на свою шею. Чешуя под её руками была тёплой и удивительно гладкой, словно полированный металл, нагретый солнцем. Она ухватилась за выступы на его чешуйчатой спине, чувствуя, как под ней напрягаются мощные мышцы — живая гора, готовая взмыть в небо.

А потом они взлетели. Земля стремительно ушла вниз, ветер превратился в ревущий поток, бьющий в лицо с такой силой, что перехватывало дыхание. Её сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди от смеси ужаса и восторга, какой она никогда прежде не испытывала. Скайрим расстилался под ними — уже не игрушечный, как казалось с вершины горы, а бесконечный, величественный, с горами и долинами, реками и озёрами, лесами и равнинами, сливающимися в одно грандиозное полотно.

Ветер свистел в ушах, выбившиеся из косы пряди хлестали по лицу, но она не замечала этого. Всё её существо было наполнено ощущением полёта — свободы, какой не знают те, кто привязан к земле. Она чувствовала каждое движение драконьих мышц под собой, каждый взмах могучих крыльев, каждый поворот в воздушных потоках. И на мгновение ей показалось, что она понимает своего отца лучше, чем когда-либо прежде — человека, разделившего небо с драконами.

— Страх — это хорошо, маленькая полукровка, — прогремел Одавинг, словно читая её мысли, его голос пробивался сквозь рёв ветра. — Страх делает тебя осторожной. Но не позволяй ему сделать тебя слабой.

Они парили над облаками, которые расстилались под ними подобно бескрайнему снежному полю. Солнце, клонившееся к закату, окрашивало их в оттенки золота и пурпура, создавая иллюзию волшебного царства, существующего вне времени и пространства. Иногда облака расступались, открывая внизу лоскутное одеяло лесов, полей и деревень, таких маленьких с этой высоты, что казались игрушечными.

Альманиэль чувствовала, как холодный воздух обжигает лёгкие при каждом вдохе, как немеют пальцы, сжимающие чешуйчатые выступы на спине дракона, как слезятся глаза от ветра. Но всё это отступало перед ощущением полной, абсолютной свободы — словно все цепи, все ограничения, все сомнения остались далеко внизу, на земле.

— Твой отец был первым смертным за тысячи лет, кто летал со мной так, — сказал Одавинг, делая широкий круг над горной грядой, где пики, покрытые вечными снегами, пронзали облака, как копья древних богов. — Он не боялся. Или умел скрывать свой страх так, что даже я не чувствовал его.

В голосе дракона звучало уважение — редкое чувство для существа, считающего смертных мимолётными тенями в потоке вечности.

— Я боюсь, — призналась Альманиэль, и её голос унёс ветер, но она знала, что Одавинг услышал. — Но это… прекрасно.

Дракон издал звук, похожий на довольное урчание, от которого завибрировал воздух вокруг.

— Вот почему ты летишь со мной сегодня, маленькая полукровка. Не потому, что ты дочь Довакина. А потому, что ты знаешь цену страху и не позволяешь ему управлять собой.

Они летели, пока солнце не скрылось за горизонтом, уступая место сумеркам. Небо на западе ещё горело алым и золотым, но с востока уже наползала тьма, усыпанная первыми звёздами. Воздух становился холоднее, пронизывая до костей, но Альманиэль не хотела, чтобы этот полёт заканчивался. Каждое мгновение в небе казалось драгоценным, каждый взмах драконьих крыльев — ударом сердца в великой песне свободы.

Когда они наконец вернулись на вершину Глотки Мира, где Эйрик ждал их, меряя шагами древнюю площадку, ноги Альманиэль подкосились, когда она соскользнула со спины дракона. Земля казалась странно неподвижной после часов в небе, словно она забыла, каково это — быть привязанной к одному месту.

— Ты летаешь хорошо для той, в чьих жилах нет крови драконов, — сказал Одавинг на прощание, и в его древних глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Может быть, твоя мать была ближе к небу, чем думают смертные. С этими словами он расправил крылья и взмыл в темнеющее небо, оставив после себя лишь порыв ветра и ощущение прикосновения к чему-то древнему и непостижимому.

* * *

Альманиэль моргнула, возвращаясь в реальность двемерских руин. Её пальцы всё ещё лежали на панели управления загадочного устройства, и теперь уже несколько символов слабо светились под её прикосновением — мягкое голубоватое сияние, похожее на отблески луны на поверхности ночного озера. Гул усилился, превращаясь в низкое гудение, от которого вибрировал воздух и мелкая металлическая пыль поднималась с пола, танцуя в тусклом свете, словно крошечные светлячки.

Она отдёрнула руку, внезапно испугавшись того, что могла активировать. Двемеры исчезли тысячи лет назад, но их технологии продолжали работать, часто с непредсказуемыми и опасными последствиями. Сколько искателей приключений нашли свою смерть в руинах, активировав не то устройство, повернув не тот рычаг, нажав не ту кнопку? Сколько из них были погребены под обвалами, сожжены паром из внезапно ожившей трубы, разорваны на части механическими стражами, пробудившимися от тысячелетнего сна?

Но что ей было терять? Без воды и еды она всё равно умрёт через день-два. Медленная, мучительная смерть от жажды и голода, когда тело постепенно отказывается функционировать, а разум затуманивается, пока не наступает последнее забытье. Или быстрая — от двемерского механизма, если он окажется оружием или ловушкой. Быстрая вспышка боли, и всё закончится.

Альманиэль сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Воздух, наполненный металлической пылью и запахом масла, царапал пересохшее горло. Её взгляд упал на меч, который она положила на пол рядом с устройством. Последний дар отца. Символ его молчаливой любви, выкованный его собственными руками из костей дракона, павшего в честном бою.

Лезвие из драконьей кости тускло мерцало в призрачном свете камней, словно впитав в себя часть души древнего существа. Рукоять, обтянутая кожей и украшенная серебряными вставками, казалась тёплой и живой даже на расстоянии. «Страх прячется в действии», — гласила надпись, выгравированная на гарде тонкими, изящными рунами. Семейный девиз, который отец повторял ей с детства, когда учил держать меч, натягивать лук, разжигать костёр в снежную бурю.

Она снова коснулась панели управления, на этот раз уверенно проводя пальцами по символам, которые, как она помнила из книг, означали «путь», «время» и «изменение». Символы вспыхнули ярче, словно отзываясь на её намерение, и гудение усилилось, заполняя всё пространство лаборатории, отражаясь от стен и потолка, создавая странную, пульсирующую мелодию, в которой слышались отголоски давно забытых песен.

Прикосновение к холодному металлу вызвало ещё одно воспоминание — последнее перед тем, как она оказалась в этой ловушке. Яркое, болезненно-чёткое, словно это было вчера, а не четыре дня назад, которые казались теперь вечностью.

* * *

Йоррваскр был полон жизни и шума, как всегда в вечера после успешной охоты. Соратники праздновали возвращение из логова ледяных троллей, где они освободили караванщика, захваченного чудовищами. Мёд лился рекой из бочек, привезённых из Хоннинга, песни становились всё громче и непристойнее с каждым опустошённым кубком, а истории о подвигах — всё невероятнее.

Огромный очаг в центре зала пылал, отбрасывая на стены причудливые тени, танцующие в такт песням и смеху. Запах жареного мяса, свежего хлеба и медовухи наполнял воздух, смешиваясь с ароматом дыма и пота — запахом жизни, простой и настоящей.

Альманиэль сидела в углу, на скамье у стены, наблюдая за весельем, но не участвуя в нём. Она всегда чувствовала себя немного чужой среди этих шумных нордов, хотя они приняли её как свою, вырастили, научили сражаться и выживать. Может быть, дело было в эльфийской крови, делавшей её более сдержанной, более склонной к созерцанию, чем к буйному веселью. Или в том, что она всегда ощущала себя между двух миров — не совсем человек, не совсем эльф, дочь героя, которого редко видела.

Эйрик Свейнссон, с его рыжей бородой, заплетённой в сложные косы, и шрамом через всю щеку, подсел к ней, протягивая кубок с мёдом. Его глаза, цвета северного неба, смотрели на неё с пониманием, которое не требовало слов.

— Ты слишком серьёзна для своих лет, — сказал он, и его голос, обычно громкий и командный на поле боя, сейчас звучал мягко, почти отечески. — Иногда нужно просто радоваться жизни, пока она есть. Завтра может не наступить.

Она взяла кубок, чувствуя тепло металла под пальцами, но не стала пить. Медовуха, золотистая и ароматная, плескалась внутри, отражая пламя очага крошечными огненными бликами. Запах мёда и трав щекотал ноздри, но мысли Альманиэль были далеко.

— Я получила письмо, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, почти потерявшись в шуме празднества. — От отца.

Эйрик поднял брови, и морщинки в уголках его глаз стали глубже. Аврелий Марциус редко писал дочери — не потому, что не заботился, а потому, что слова на бумаге давались ему труднее, чем битвы с драконами.

— И что он пишет? — спросил Эйрик, делая глоток из своего кубка. Капля мёда осталась в его бороде, поймав отблеск огня.

— Что нашёл что-то. Какие-то двемерские руины к востоку от Рифтена, в горах, где редко ступает нога человека. — Она помолчала, вертя кубок в руках, наблюдая, как жидкость внутри создаёт маленькие водовороты. — Что-то важное, связанное с… — она замялась, и её голос стал ещё тише, — с моей матерью.

Эйрик нахмурился, и шрам на его щеке побелел, как всегда, когда он был обеспокоен. Он знал, как мало у неё было связей с матерью — лишь имя, несколько вещей и рассказы других, часто противоречивые и неполные.

— И он хочет, чтобы ты пришла? — В его голосе звучала настороженность. Он всегда был защитником, готовым встать между ней и опасностью, будь то тролль в лесу или призраки прошлого.

Она покачала головой, и серебристые пряди, выбившиеся из косы, упали на лицо, на мгновение скрыв выражение её глаз.

— Нет. Он пишет, что исследует их сам, а потом расскажет мне, если найдёт что-то стоящее. — Она сделала паузу, а потом добавила с горечью, которую не смогла скрыть: — Как всегда. Он всегда всё делает сам, а мне оставляет только ждать и гадать.

Эйрик вздохнул, и в этом вздохе было понимание и сочувствие. Он знал Аврелия Марциуса лучше, чем многие — они сражались бок о бок во время кризиса с драконами, когда мир стоял на грани уничтожения.

— Твой отец всегда предпочитал действовать в одиночку, — сказал он, глядя в огонь очага, словно видя там отражение прошлого. — Даже когда мы были рядом, даже в гуще битвы, он всегда оставался один. Словно между ним и миром стояла невидимая стена. — Он помолчал, а потом добавил тише: — Так было до встречи с твоей матерью. И снова стало после её смерти.

Альманиэль никогда не слышала, чтобы Эйрик говорил об этом — о времени, когда её родители были вместе. Обычно все избегали этой темы, словно боясь причинить ей боль или разбередить старые раны Довакина.

— Какой она была? — спросила Альманиэль, и её голос дрогнул от внезапного желания узнать больше о женщине, которая дала ей жизнь ценой своей собственной. — Моя мать. Какой она была на самом деле?

Эйрик долго молчал, словно собираясь с мыслями или решая, что можно рассказать, а что лучше оставить в тени прошлого.

— Она была как лесной ручей, — наконец сказал он, и его голос стал мягче, словно воспоминание смягчало даже его суровую нордскую душу. — Тихая, но с внутренней силой, которую нельзя было не почувствовать. Она двигалась как танцовщица, даже когда просто шла по комнате. И смеялась так, что хотелось смеяться вместе с ней, даже если не понимал шутки.

Он сделал глоток мёда, словно смывая горечь воспоминаний.

— Твой отец изменился рядом с ней. Стал… мягче. Иногда даже улыбался. — Он покачал головой, словно до сих пор не веря в это чудо. — А потом она умерла, и часть его умерла вместе с ней. Он вернулся к тому, кем был — воином, героем, Довакином. Но уже не человеком. Не полностью.

Альманиэль смотрела в свой кубок, не видя его. Перед глазами стоял образ, созданный из обрывков рассказов и собственного воображения — женщина с волосами цвета осенней листвы, с глазами, в которых отражался лес, с улыбкой, способной растопить даже ледяное сердце героя.

— Как и я, — тихо сказала она. — Не полностью человек.

Эйрик посмотрел на неё с удивлением, а потом понимание отразилось в его глазах.

— Как и ты, — согласился он. — Но в этом твоя сила, а не слабость. Ты несёшь в себе два мира, две традиции, две линии крови. Это делает тебя не меньше, а больше.

Той же ночью, когда пир закончился и большинство Соратников уснули, кто за столом, кто в своих комнатах, Альманиэль собрала вещи и отправилась на восток. Не дожидаясь отца. Не сказав никому, куда идёт. Упрямая, как он. Жаждущая доказать… что? Что она достойна? Что она может сама найти ответы? Что она не просто тень великого героя, но личность со своей собственной судьбой?

Четыре дня спустя она нашла руины. И ловушку, которая захлопнулась за ней.

* * *

Устройство теперь гудело так сильно, что пол под ногами вибрировал, а мелкие металлические предметы, разбросанные по лаборатории, начали подпрыгивать и дребезжать, создавая странную, дисгармоничную музыку. Все символы на панели управления светились ярко-голубым светом, пульсируя в такт какому-то невидимому сердцебиению, а в центре механизма начал формироваться светящийся шар энергии — сначала маленький, как светлячок, но быстро растущий, пульсирующий, как живое сердце.

Воздух вокруг устройства начал искривляться, словно в знойный, жаркий день, но этот эффект был сильнее, глубже — сама ткань реальности растягивалась и рвалась. Странное ощущение давления появилось в ушах, как бывает при быстром подъёме в горы, и Альманиэль почувствовала металлический привкус во рту — вкус магии, древней и непостижимой.

Она отступила на шаг, внезапно осознав, что она активировала. Не просто механизм — портал. Двемерский портал, ведущий… куда? В другую часть руин? В другой мир? Или в никуда — в пустоту между мирами, где её сущность рассеется, как утренний туман под лучами солнца? Страх сжал её сердце ледяной рукой. Но что было альтернативой? Медленная смерть в этой металлической гробнице? Угасание сознания, когда тело, лишённое воды и пищи, начнёт отказывать, орган за органом? Последние часы в бреду и агонии, когда реальность смешается с кошмарами, а потом — темнота?

«Страх прячется в действии».

Слова отца, выгравированные на рукояти меча, всплыли в памяти, словно маяк в ночи. Она подняла клинок с пола, крепко сжала рукоять, чувствуя, как он словно стал продолжением её руки — последняя связь с отцом, с домом, с миром, который она знала. Меч из драконьей кости, выкованный руками Довакина, напитанный его силой и, возможно, частицей его души.

Шар энергии в центре устройства разросся, превратившись в пульсирующий вихрь света, в котором смешивались оттенки синего, золотого и серебряного. Воздух вокруг него искривлялся всё сильнее, словно сама ткань реальности растягивалась до предела, готовая порваться в любой момент. Гудение превратилось в низкий, вибрирующий гул, от которого дрожали внутренности и звенело в ушах.

Альманиэль сделала глубокий вдох, чувствуя, как сухой, металлический воздух руин наполняет её лёгкие. Возможно, последний вдох в этом мире. Что бы сказал отец, увидев её сейчас? Что бы сказал Эйрик? Что бы сказал Одавинг?

«Страх делает тебя осторожной. Но не позволяй ему сделать тебя слабой».

Слова Одавинга эхом отозвались в её памяти, словно дракон был рядом, нашёптывая древнюю мудрость. Она чувствовала страх — он пульсировал в венах вместе с кровью, сжимал горло, заставлял сердце биться чаще. Но вместе с ним пришла странная ясность, словно все сомнения и колебания растворились, оставив только кристально чистое осознание момента.

Она шагнула вперёд, прямо в сияющий вихрь, крепко сжимая меч, как якорь, связывающий её с реальностью. Первое прикосновение к энергетическому полю было подобно погружению в ледяную воду — обжигающий холод пронзил каждую клетку тела, вызвав непроизвольный вздох, который застыл в горле. А затем пришло тепло — не обжигающее, но всепроникающее, словно она погрузилась в горячий источник после долгого дня в снежной буре.

Мир вокруг взорвался калейдоскопом цветов и звуков. Её тело словно растворилось, превратившись в чистую энергию, в поток сознания, свободный от оков плоти. Она ощущала себя одновременно бесконечно малой и бесконечно большой, растянутой через пространство и время, существующей везде и нигде одновременно.

Перед внутренним взором вспыхивали образы, яркие и отчётливые, словно она проживала их заново. Отец с его редкой, сдержанной улыбкой, появляющейся только в уголках глаз; его руки, сильные и уверенные, показывающие, как правильно держать меч; его голос, тихий и глубокий, рассказывающий истории о драконах и древних героях перед сном, когда она была совсем маленькой.

Эйрик, поднимающий кубок за её первую победу на тренировочном ринге, его лицо, обычно суровое, озарённое гордостью, словно она была его собственной дочерью; его смех, редкий и от того особенно ценный, раскатистый, как гром в горах; его руки, перевязывающие её первую серьёзную рану после охоты, грубые, но удивительно нежные.

Одавинг, парящий в небесах, его чешуя, сверкающая в лучах солнца, как расплавленная медь; его глаза, древние и мудрые, видевшие рождение и смерть цивилизаций; его голос, подобный грому, но иногда звучащий почти ласково, когда он говорил с ней.

И смутный, почти неуловимый образ женщины с волосами цвета осенней листвы и глазами, в которых отражался лес — мать, которую она никогда не знала, но чья кровь текла в её жилах, чьи черты она видела каждый раз, глядя в зеркало. Лаэра Вистыдрева, босмерка, полюбившая героя и отдавшая жизнь, чтобы подарить жизнь дочери.

— Прощайте, — прошептала Альманиэль, чувствуя, как её сознание растворяется в потоке энергии, как границы её «я» размываются, сливаясь с чем-то большим, древним, непостижимым.

Время потеряло смысл. Она не знала, длился ли переход мгновение или вечность. Всё, что было, и всё, что могло быть, слилось в один бесконечный момент, в котором не было ни прошлого, ни будущего, только вечное настоящее.

А потом наступила тьма. Не пугающая пустота небытия, но мягкая, обволакивающая темнота, подобная глубокому сну без сновидений. И в этой тьме она почувствовала жар, не обжигающий, но живительный, как первые лучи весеннего солнца после долгой зимы. Новые запахи наполнили её сознание — свежесть травы, сладость цветов, терпкость земли после дождя, смолистый аромат хвойного леса. Ощущение падения, но не страшного, а почти приятного, как в детских снах о полёте.

И что-то ещё. Что-то новое. Словно сама ткань реальности изменилась вокруг неё, словно законы, управляющие миром, стали иными, более гибкими, более отзывчивыми к её воле. Магия, но не та, к которой она привыкла — не структурированная сила, подчиняющаяся заклинаниям и ритуалам, а что-то более древнее, более первозданное, текущее свободно, как река, не скованная льдом.

Последнее, что она ощутила перед тем, как сознание покинуло её — это прикосновение ветра к лицу. Свежего ветра, наполненного запахами жизни, которых не было в подземелье. Ветра, который нёс с собой шёпот листьев, пение птиц, далёкий рокот моря — звуки мира, живого и дышащего, не похожего на мёртвую тишину двемерских руин.

Ветра другого мира.