Там, где нет взрослых

12 июня 2011 года.

Начало мучительных летних каникул. Проснулся я где-то около восьми двадцати, может, восьми тридцати, от безумного урчания в животе. Кое-как поднялся с кровати и, еле перебирая ногами, поплёлся на кухню в поисках хоть чего-то съедобного, чтобы заглушить этот звериный голод. Там уже ждала Муська, вечно голодная пушистая страдалица. Её большие янтарно-жёлтые глаза смотрели на меня с таким упрёком, словно я неделю морил её голодом. Она жалобно мяукнула и царапнула лапой ножку стола, пытаясь сказать: «просыпайся, человечище, ты опять забыл меня покормить!». Я лениво окинул кухню взглядом. Ничего. Только гора грязной посуды, которую никто не мыл уже неделю. Запах несвежего жира и дешёвого спирта стоял в воздухе, въедаясь в стены. На столе огромная бутылка водки, рядом старый гранёный стакан с остатками мутной жидкости. Пахло похмельем, тишиной и чем-то давящим. Оставалась последняя надежда — холодильник. Закрыв глаза и молча вознеся молитву о чуде, я медленно открыл дверцу. Холодный воздух ударил в лицо. И, кажется, чудо случилось: на полке лежала жареная мойва, а рядом картошка в мундире. Вчерашний пир, который, видимо, благополучно пропустил. Слюни выступили сами собой. Муська тоже всё поняла, заурчала громче, тёрлась о ноги, напоминая, что я не должен про неё забыть. Быстро убрал пустую бутылку и стакан куда подальше, сел за стол и начал делить завтрак. Муська, как примерная кошка, терпеливо ждала, не переставая мурчать у ног. Я положил её долю в миску, а себе оставил тарелку с жирными следами от рыбы. Мы ели молча, с таким удовольствием, словно это был лучший завтрак за долгое время. И, пожалуй, в тот момент мы были искренне счастливы. Живот полон, жизнь прекрасна.

Закончив, откинулся на спинку стула и уставился в потолок. На побелке виднелись разводы, похожие на облака, и я машинально начал искать в них формы. Привычка с детства, когда всё вокруг казалось чуть легче, чем сейчас. Мысли текли вяло, как жаркий июньский воздух. Хотелось придумать, как провести день подальше от этого дома. Нужно было действовать быстро, как ниндзя. Плана не было, но решимость была железная. Я уже почти встал, как вдруг задел ногой стул. Он с грохотом рухнул на пол. Сердце бешено заколотилось, руки задрожали. Муська застыла, насторожив уши. Я замер и стал вслушиваться в тишину.

Минута. Другая. Кажется, пронесло. Из соседней комнаты ни звука. Только скрип линолеума. Дом просыпался...

Медленно выдыхая. Я повернулся к двери, краем глаза взглянув в глубь коридора. Он казался длиннее, чем обычно. Воздух стоял тяжелее обычного. Квартира дышала вместе со мной, только громче. На цыпочках я крался к своей комнате, чувствуя себя вором. Словно дом был чужим и жил здесь кто-то другой.

Линолеум предательски поскрипывал, и каждый звук будто спрашивал: «Ты уверен, что хочешь уйти?» Войдя в комнату, достал из-под кровати старый рюкзак. Замок заедал. Тихо чертыхнувшись и дёрнул со всей силы, боясь, что он треснет. В рюкзак полетело всё самое ценное, что у меня было: зарядка, помятый блокнот, пара дешёвых конфет, бутылка воды и книга «Сказки народов мира».

Обернулся, в проходе уже сидела Муська. Кошка смотрела широко раскрытыми глазами. Хвост дёргался, уши были прижаты. Она тихо мяукнула и протянула лапу, пытаясь остановить. Я присел рядом и погладил её между ушей.

«Не дуйся, ты ведь здесь любимая. С тобой всё будет хорошо».

Муська ткнулась лбом в ладонь, а потом отошла, уступая место. Выдохнув, сжал ремень рюкзака и снова взглянул вперёд. Перед глазами уже стояла улица. Плечи сами сжались.

«Просто уйду на день. Всего на день».

Но где-то глубоко внутри уже знал, что возвращаться не хочу.

Снова оказавшись в коридоре. Мысль о свободе не давала сделать шаг. Но перед самым выходом взгляд остановился на приоткрытой двери в комнату матери. Не хотелось снова видеть её такой, но я всё же подошёл ближе.
Проверить, дышит ли ещё.

Внутри было густо и тяжело, как в погребе. Шторы задернуты наглухо, свет не пробивается. Обои обшарпанные, местами вздутые от влаги. Когда-то кремовые, теперь серые от дыма и времени. На полу валялись бутылки. Между ними растянулся старый фотоальбом, из которого высыпались фотографии. Я не стал их рассматривать. Слишком больно было знать, что хорошее теперь существует только на фотоплёнке.

Мать спала на софе. Тело изогнуто под неестественным углом, дыхание неровное, словно она спорила с собственными снами. Она напоминала картину Гогена «Спящая на софе», написанную спустя годы. Краски осыпались, масло поблекло, ткань на диване потёрлась. Осталась лишь тень женщины, которая когда-то была живой. Хотя ей ведь всего немного за тридцать.

Хотелось отвернуться, но взгляд зацепился за странную деталь. Пальцы матери сжимали что-то розовое. Плюшевого кролика. Один глаз отсутствовал, второй смотрел прямо на меня. Она держала его так крепко, словно боялась, что и его кто-то заберёт.

Застывши в дверях. Тело напряглось, но ничего не произошло. И впервые за долгое время почувствовал к ней не злость, а что-то другое. Слабое, запутавшееся, почти детское. Что-то похожее на жалость. Как можно скорее отпрянул, почти споткнувшись. Любое движение назад казалось ошибкой. Проходя мимо стены, задел обои — они цеплялись за одежду, удерживая. Линолеум под ногами поскрипывал настойчиво, словно проверяя мою решимость. Время сжалось в одно мгновение.

Шаг за порог, и свет ударил в лицо. Стоял и не знал, рад ли этому. На мгновение возникло желание вернуться или просто постоять, прислушаться. Вдруг она проснётся и позовёт.

«Закрыть дверь или оставить открытой?»

Мысль застряла. Здесь всё зависло. И тогда снизу донёсся смех.

Не громкий, почти случайный. Такой легко спутать с игрой во дворе или просто с голосами с улицы, если бы не одно но. Он был знакомым. Смех повторился, коротко, обрываясь, словно кто-то пытался сдержать его. От этого стало не по себе. Казалось, если задержаться ещё на мгновение, он станет ближе.

Я ещё крепче сжал ремень рюкзака и побежал вниз по лестнице. Быстрее к выходу.

Во дворе уже бегали дети. Кричали, падали, задирали головы к небу. Всё выглядело так беззаботно, что ещё чуть-чуть, и они взлетят. Солнце прогревало плечи. В груди стало свободнее. Воздух пах иначе, без сырости и застоя, будто здесь всё можно было начать заново.

Уже собираясь двинуться хоть куда-нибудь, заметил девочку. Она сидела на лавочке в тени, рядом с детской площадкой, и смотрела прямо, не моргая. Так, словно ждала кого-то.
«Меня?» почему-то именно эта мысль прилетела в голову.

Я всмотрелся внимательнее. Круглолицая, светловолосая, с огромным розовым бантом, распустившимся на голове, как цветок. Глаза цвета чистого неба. В них было что-то слишком серьёзное для ребёнка и одновременно игривое.

После короткого ступора ещё крепче сжал ремень рюкзака и подался вперёд, собираясь пройти мимо. В следующую секунду она меня обхватили. Крепко. Непонятно было, как она оказалась так близко. Внутри вспыхнули ужас и непонимание. Кто эта девочка. Захотелось резко вырваться из этой хватки, но она отпустила первой. Я отступил на шаг, стараясь держаться на расстоянии.

«А ты куда идёшь, братик?»