Там, где с гор стекает Арджеш

Змей взглянул, и огненные звенья

Потянулись, медленно бледнея,

Но горели яркие каменья

На груди властительного Змея.

Ранняя заря еще только собиралась осветлить небо над далекими вершинами Фэгэраша, а над старой родовой усадьбой Богдашей уже пронеслась разрушительная буря. Стремительный вихрь по имени Анна-Елизавета. Да и то сказать — разве существует на свете девица, которая сможет заснуть в ночь накануне своего пятнадцатилетия? Если оно вдобавок совпадает с богородичным праздником, где будут выбирать самую красивую невесту округи, что поставит на алтарь Пресвятой Девы чашу с молодым вином нового урожая?

Челядь сбилась с ног в приготовлениях праздничного наряда молодой хозяйки, которая все никак не могла определиться: выбрать ли летник густого темно-зеленого цвета с соболиной опушкой или, напротив, ограничиться бело-розовым нарядом, подчеркнуто намекающим на девичью чистоту и непорочность? Все сомнения в конце концов решительно пресекла старая Дарина-кормилица, единственная во всей усадьбе не принимавшая участия в предпраздничной суете:

— Угомонись, егоза! Весь двор перебаламутила! Были б живы мать с отцом — сразу розгой в чувство бы привели!

— Няня, так ведь я только…

— Что тут долго рассусоливать? Оденешь саян светло-зеленый с куницей по подолу — каких еще цветов может быть наряд у девицы в такой день, кроме фамильных рода Богдашей?

— А сверху…

— Да уж придется по такому случаю в материн ларец залезать за смарагдовым убором. Говорят, его твой дед Вуйко как свадебный дар из дальнего похода привез — бармы и оплечье с колтами — точь-в-точь под цвет глаз…

— Ой, нянюшка, — Анна порывисто обняла женщину, — как же я тебя люблю…

— Ладно, горюшко ты мое луковое, — пухлая рука кормилицы ласково огладила растрепавшиеся темно-каштановые волосы девушки, — иди повались на мал час, повались, милая. До заутрени долго еще. Пригляжу я за всем…

Рассвет, окрасивший нежно-розовым лесистые вершины дальнего хребта, застал их в пути — Анна настояла-таки, чтобы выехать затемно. И как ни ворчал старый Мирча, уже третий десяток лет командовавший слугами в доме Богдашей, все же пришлось подчиниться воле юной хозяйки.

Несмотря на ранний час, торговый тракт был полон неторопливого движения — жители деревень и маленьких ремесленных местечек направлялись на престольный праздник в славный торговый город Арефу, стремясь не опоздать к началу храмовой службы. Телеги, верховые и пешие в несколько рядов заполонили дорогу, никак не позволяя разогнаться во всю прыть породистым жеребцам, запряженным в легкий возок, а поросшие редколесьем горные склоны делали невозможным объезд.

Наконец, Раду-кучер, осатаневший от бесконечных нетерпеливых попреков хозяйки, узрел неширокую дорожку, что вела в сторону видневшихся чуть поодаль копен. Гикнув, он резко поворотил жеребцов, которым, видно, тоже наскучило еле-еле тащиться в общей толпе. Железные ободья колес несколько раз проскрежетали по случайным камням, возок опасно накренился, грозя перевернуться, но все обошлось благополучно — и лошади, вырвавшись на простор недавно сжатого поля, понеслись во весь мах.

— В объезд оно, понятно, подлиннее будет, да и езда по стерне не мед совсем, — обернувшийся Раду поймал недоуменный взгляд боярышни и счел необходимым пояснить свои действия, — но кони у нас добрые, груза почитай и нет вовсе…

Анна покосилась на сидящую рядом принаряженную кормилицу и, не в силах сдержаться, громко фыркнула от смеха.

— Ты это, полегче, говори, да не заговаривайся, — Дарина, отличавшаяся изрядной полнотой, отвесила парню легкую затрещину, — не мешки с мельницы везешь!

— Да ведь я… ну, то есть сказать хотел, что полями мы почти до самых городских ворот сможем… И пару часов точно выгадаем, — Раду снова обернулся, чтобы подстегнуть жеребцов, но неожиданно возникшая впереди сгорбленная фигура заставила его резко натянуть вожжи: — Куда тебя под копыта несет, карга старая?!

За разговором они не заметили, что чуть не стоптали грязную оборванную цыганку, присевшую было отдохнуть возле очередной копны.

— Полно ругаться, Покров же сегодня! — Анна, привстав, успокаивающе похлопала возницу по плечу и махнула старухе: — Я скажу, чтоб тебя на заднюю телегу с припасами взяли, чем ноги-то до города бить! Там и угощать будут любого, кто ни придет. Задаром — ради праздника!

— Нет! — безотчетный ужас заплескался в глазах нищенки.- Погибель ваша уже почти здесь. Соседи все, да что там, родной сын с невесткой смеялись над старой Тшилабой! А внуки швырялись катухами и дразнили полоумной! А я видела, видела смертную тень на их лицах!

— Да какая ж гибель-то? — подъехавший Мирча-дворский недоуменно пожал плечами.- Чай, мир у нас, никакой войны, слава Господу, нет!

— Локти кусать будете, что полезли в пасть дракона, да поздно! Вижу, вижу! Зря, что ли, мне имя «ищущей тайные знания» дадено? — старуха поднялась и удивительно споро заковыляла в сторону дальнего леса, но отойдя на полсотни шагов, приостановилась.

— А ты, девица, особенно опасайся нечистого! — донесся до возка ее пронзительный дребезжащий возглас.

— Тьфу, взаправду полоумная, все утро испортила, — кормилица осенила себя крестным знамением: — Поехали скорей отсюда. Мирча, накажи людям во все глаза глядеть, не ровен час…

Крестный ход едва миновал скромную, недавно построенную на вершине невысокого холма часовню и в растерянности замер — путь к совсем близкому уже святому колодцу преграждала спешившаяся окольчуженная сотня. Стоявший впереди высокий худощавый мужчина в багряном, шитом золотом корзне повелительно поднял руку, и люди послушно умолкли.

— Четыре года тому назад я оставил у здешнего источника драгоценную чашу, а нынче не нахожу ее. Не знал я, что некогда славный город Арефа стал пристанищем татей, каковым, — красивые тонкие черты лица говорившего исказила жестокая усмешка, — в моей державе место на колу. И пособникам тоже.

Толпа в ужасе отпрянула, и только Анна догадалась в этот страшный миг, что незнакомец говорит о той самой чаше, что стояла перед иконостасом в только что пройденной часовне. Девушка, рывком высвободившись из оберегающих рук кормилицы, стремглав метнулась назад. В голове у нее сейчас билась одна-единственная мысль: «Только бы успеть, пока не произошло непоправимое!»

Возвращаясь спустя несколько минут с прижатой к груди драгоценной чашей, Анна с трудом протолкалась через людское скопище к страшному пришельцу. И едва не упала, налетев на коленопреклоненного Бранко-толстяка, хозяина самой богатой корчмы города.

— Господарь, твои юнаки жгут мой дом!

— Разве тебе не дали ту цену, что он стоит — со всем, что есть в погребах — едой и вином? Или ты отрекаешься от уговора?

— Дали, господин, — лицо корчмаря вмиг покрылось испариной, — даже один лишний дукат, который я принес возвратить. Но ведь там люди, ты же сам распорядился позвать нищих да убогих со всей округи…

— Они сами захотели ни в чем больше не нуждаться на этом свете. Как было не помочь им в сем желании? А честность спасла тебя, корчмарь, иначе сидеть бы тебе на колу. Ступай с миром…- взгляд внимательных, чуть навыкате карих глаз переместился на девушку: — Чего тебе?

— Ты не смеешь! Не смеешь, преступая установленный тобой же закон, поступать с горожанами Арефы, как с татями! Вот он, твой дар! В целости и сохранности! — Анна, гордо выпрямившись, протянула черноволосому украшенную драгоценными каменьями чашу.- Мы всем миром построили рядом со святым источником часовню, чтобы каждый пришедший утолить жажду славил не только твою щедрость, но и милосердие Святой Девы Марии. Ведь именно ее молитвами и забил в здешнем сухом логу полноводный родник.

— Кто ж ты, такая дерзкая, что будешь учить меня моим же законам?

— Я наследница славного рода Богдашей, чьи владения лежат в полдне пути на восход отсюда!

— Хм-м. Наследница, говоришь? — мужчина так резко повернулся, что его тяжелый плащ свалился на сухую придорожную траву, и в лицо девушке злобно сверкнул рубиновым глазом золотой змей-оберег.- А скажи-ка, наследница, какое наказание по моим законам полагается особе, девства не сохранившей? Знаешь ли?

— Я… — Анна вспыхнула и в смятении потупила взор, не в силах вымолвить ни слова, ведь даже разговор о подобном пачкает девичью честь.

— Что отводишь глаза? — его усмешка стала откровенно глумливой.- Уж не стоит ли мне прямо здесь и сейчас проверить — не прячешь ли ты свою вину?

— Негоже, мой господин! — коренастый шрамолицый воин попытался было остановить готовящееся непотребство.- По тобой же объявленному закону только отец или муж могут требовать…

— Муж! Ты прав, Тамаш, муж! Эй, ты! — повелительным взмахом руки был подозван настоятель церкви, что тщетно пытался затеряться в толпе.- Обвенчай-ка нас, святый отче, да побыстрее. Если, конечно, не хочешь быть причисленным к сонму блаженных великомучеников!

И уже не слушая ничьих возражений, решительно взял Анну за руку:

— Я, господарь Мунтении и владетель Тырговиште, беру в жены наследницу рода Богдашей и даю в вено за ней свой град Поенарь.

Он едва дождался, пока побледневший от страха старик-священник пробормочет положенные слова молитвы, подхватил свою еще ничего не понимающую юную жену на руки и бесцеремонно повалил на багрец расстелившегося на пожухлой траве плаща…

А потом над недвижной, замершей от ужаса толпой пронесся протяжный, полный еле сдерживаемой муки, девичий стон.

— Зачем?.. Зачем ты со мной… так? — слова давались Анне с огромным трудом, видно она и сама еще не могла до конца поверить в произошедшее.- Я… подчинилась бы… любому твоему слову… Но взять меня посреди толпы… Как суку… как последнюю…

— Есть Закон, и пусть он жесток порой, но я Хранитель его, — глухо проронил мужчина, отводя взгляд от обнаженного девичьего тела.- Иначе не стоять княжеству, его разорвут на клочки заклятые друзья-соседи под радостные крики заботящихся только о своем брюхе скотов. Которые преданы мне, только пока в моих руках сила и власть…

— Ты оградил свое сердце законом… будто щитом, — превозмогая рвущую тело и душу боль, девушка приподнялась с земли, медленно-медленно встала на колени и, наконец, утвердившись на ногах, смогла сделать первый шаг от места своего позора: — А потому некому разделить… твои заботы и твою печаль… Это про таких сказано в Писании: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий». Прощай, господарь…

Каждый шаг отзывался в теле нестерпимой мукой, но Анна заставляла себя забыть про боль и идти все быстрее и быстрее. Безмолвствующая толпа расступалась на ее пути.

Двадцать шагов, сорок, сто…

* * *

Через год, получив ложное известие о его гибели в бою, она шагнула в вечность с крепостной башни, оставив после себя только имя и четырехмесячную дочь.

А он…

Он прожил еще долгих шестнадцать лет, наполненных взлетами и падениями. Что творилось в его сердце все эти годы? Этого не узнает уже никто и никогда. Но… Всего за несколько месяцев до гибели господаря его жена, первая красавица Венгрии Илона Силадьи, горько жаловалась в письме брату: «Он до сих пор любит меня, сестру короля и мать своего наследника, много меньше, чем ту девку из крепости Поенарь…»