Там, где светятся звёзды

1. Облако сожженных надежд

Серый цвет. Ничто не дарит такого умиротворения, как то, что неизменно. Серый цвет. Сколько бы оттенков он ни имел, суть его остается прежней. В нем нет ни жара, ни стужи — лишь тихая, нерушимая гармония.

Возможно, мне стоило стать той самой серой мышью, которая, куда ни придет, окрашивает все в свой оттенок. Раньше меня манили все цвета радуги — яркие, зовущие. Ты смотришь и видишь: каждый находит себя, обретает свой цвет. А те, кто не сумел, так и остаются блуждать в сером, бесшумном мире.

Все оказалось проще, чем я думал. Достаточно изменить взгляд — перестать видеть мир враждебным, и все наладится. А я будто нарочно твержу, что судьба играет против меня. Блуждаю в тумане, не решаясь шагнуть в новую жизнь. Но ведь помимо радуги есть столько других цветов: нежный розовый, глубокая бирюза, ослепительное золото, чистейший белый и холодное серебро. Они живут, сияют, отражаются в окружающем мире — и делают его прекраснее.

Мы все — одинокие серые облака, жаждущие того, кто увлечет нас за собой... чтобы наконец раствориться в их свете.

Страшно. Страшно осознавать, что придется покинуть свою тихую гавань — единственное место, где все знакомо и безопасно. Но иногда я ловлю себя на мысли: “а те, кто остался за баррикадой, они ведь тоже счастливы? Или просто притворяются, чтобы не испугаться собственных сомнений?”

Взять того же Марлина. Спит себе, ни о чем не тревожится — годы, конечно, делают свое, но внешне он все тот же: будто одиночество его совсем не тяготит. Он — далекая тучка, оторванная ото всех, живущая в своем замкнутом мире. Не хочет видеть настоящую жизнь, не верит в нее. Говорят, он необычный: подмечает мельчайшие детали, но почти никогда не говорит о них. Усталый. Это видно. Как бы он ни старался казаться равнодушным — серый цвет точит его изнутри. Скептик, который отказывается меняться. Добрый, но закрытый: слова из него не вытянешь, но попробовать стоит…

Я отыскал его там, где небо сходит с ума — где облака, как раны, разрываются в клочья.

Он замер на самом краю, сливаясь с пеленой тумана — лишь сгусток тьмы с двумя тлеющими углями во тьме. Если бы не этот жутковатый отсвет в его взгляде, я бы шагнул дальше, списав видение на игру ветра и усталость.

— Ты… живой? — вырвалось у меня, и я тут же стиснул зубы: вопрос повис в воздухе тяжелее тумана.

Он издал звук, будто осенний ветер перебирает страницы мертвой книги:

— Призраки не обязаны отвечать. И не тают от человеческого взгляда.

Ветер донес до меня обрывки смеха — там, вдалеке, многие уже обрели свои краски. Я судорожно сжал лапки:

— Почему ты остаешься в тени? Мы все…

— Все? — его голос вдруг ожил, словно ржавый нож, соскобливший с себя патину. Но в этой резкости таилась горечь. — Нет. Только наивные. Те, кто все еще верит, что за баррикадой их ждет что-то большее, чем новые оттенки серого.

Его облако сгустилось, почернело на глазах – будто вобрало в себя все грозы, что так и не разразились над этим миром.

Я наблюдал, как многие уходят. Как возвращаются. Но больше всего запомнились те, кто остался там: их свет был глубже, чем солнечные блики — словно само солнце конденсировалось в их сердцах..

— Они счастливы... — выдохнул я, и слова растворились в сером воздухе, как последний дымок от потухшей спички..

— А может, они просто научились громче всех кричать, — прошептал Марлин, и его голос стал похож на шелест сухих листьев. — Цвет — это не просто оболочка, малыш. Он проникает в самое нутро.

Он развернулся в мою сторону, и тогда до меня дошло - темноты он не боялся. Его страшило сияние.

— Оставь меня в покое, — сказал Марлин, и в его голосе звучала усталость. — Ты не первый, кому пришла в голову эта мысль…

Но я не ушел. Впервые я понял: его серость не означала отсутствие цвета. Это было все многоцветье вселенной, сгоревшее дотла.

Без лишних слов я присел рядом. Этого было достаточно - дать ему понять, что его истинную суть кто-то разглядел.

— Разве не страшно навсегда остаться в серости? — прозвучал мой вопрос, рожденный скорее интуицией, чем осознанием.

Губы его дрогнули в усмешке, и раздался короткий, сухой звук - точь-в-точь как треск тонкого льда под утренним солнцем.

— Све-тить-ся? — растянул Марлин, и с каждым слогом из его ноздрей вырывались новые клубы дыма. — Покажи мне хотя бы одного, в ком был настоящий свет, а не дешевая мишура.

Порыв ветра принес нам отголоски чужого веселья. На горизонте, будто забытая кем-то монета, тускло поблескивало желтое пятнышко.

— Гляди! — я возбужденно замахал лапой. — Там, в тех золотистых облаках! Кто-то же там есть, правда? Настоящие львы из солнечного света!

Марлин медленно повернул голову, и сухой хруст раздался в тишине — будто его суставы ржавели от долгого бездействия.

— Это не желтый. Это гниль.

Он ковырял край облака ободранной лапой. Под серой шкурой виднелась мутная субстанция — не кровь, не плоть, просто... серая масса.

— А если тебе рискнуть, попробовать ненадолго? — прошептал я.

Его глаза сузились. Вдруг я заметил, что его левая лапа полупрозрачна — будто кто-то стер пальцы ластиком.

— Ненадолго? — он засмеялся, и в этом смехе было что-то ужасное. — Цвет — это не краска, малыш. Это болезнь.

Я вдруг разозлился.

— Ты просто трус!

Он замер. Потом медленно поднял свою изуродованную лапу.

— Нет. Я — реалист!

Край облака под ним начал расползаться.

— Подожди! — закричал я.

Но он уже растворялся в тумане.

— Не приходи сюда больше, — донесся его голос.

В последний миг я успел разглядеть, как его силуэт растаял в пелене облаков, и тут же хлынул ливень — будто само небо оплакивало чью-то утраченную надежду. Я ожидал, что наша встреча будет... иной. Глубже. Но как можно рассуждать о красках с тем, кто добровольно заточил себя в серости и стал ее частью?

Время от времени к нам приходили те, кто осмелился шагнуть за пределы звезд и раствориться в цвете. Каждая мышь, коснувшись нового оттенка, менялась — будто краски переписывали ее душу заново. Но самое страшное было не в самом превращении. Страшно было перестать быть собой.

— Привет, Флик, — прозвучало за моей спиной. Теплый, знакомый голос Леи.

Едва я вернулся к стае, как осознал — все изменилось. У каждого поколения был свой островок в облаках, своя стая. И каждый решал: остаться в сером тумане или отправиться за звезды, туда, где цвета горят, как маяки. Из нашей стаи несколько уже сделали выбор. Двое ушли. Один — вернулся.

Когда смотришь на Марлина, становится ясно: он последний, кто еще носит серый оттенок. Последний, кто сдался. Не страху, нет. Он сдался надежде. И в этом нет вины — лишь тихая грусть.

Мы все начинали одинаково: рождались из тумана, бесформенные, как клочки облаков. День за днем обретали очертания, а с ними — этот предательский серый цвет. Но раньше... раньше все было иначе. Мир сверкал! Алые всполохи, золотистые искры, изумрудные переливы — целая вселенная оттенков. А ведь кроме радуги существовали и другие цвета: нежный розовый, как первый вздох; пронзительная бирюза, глубже океанов; ослепительное золото, словно капли солнца. Особенно серебряный. Он был похож на лунный свет, пробивающийся сквозь звездную пыль — ту самую, что отделяла нас от них. От тех, кто нашел свой цвет. От тех, кто теперь по-настоящему жив. Казалось бы, что может быть прекраснее? Найти свой оттенок, стать частью этого сияния, навсегда покинуть этот блеклый мир... Но почему-то, глядя на Марлина, я впервые усомнился.

— Привет, Лея... — мой голос прозвучал неспешно, будто растворяясь в воздухе. Я поднял взгляд — и сразу узнал ее глаза, все те же, будто две капли звездного света в этом сером мире.

Лея. Моя неразлучная, моя безнадежная мечтательница. С ней мы были как две капли в одном потоке — не разделить, не разлить. Она обладала редким даром гнаться за своими грезами сквозь любые преграды, и в этом безумном упорстве была вся ее суть. Удивительно, но на нашем облачном острове она была легче всех — буквально. Порой мне казалось, что одно ее неосторожное движение, один слишком смелый вздох — и ветер унесет ее прочь. Она намеренно не утяжеляла свое облачко, будто всегда была готова отправиться в путь. Лея — словно живой родник надежды, способный заряжать энергией даже самых отчаявшихся. Но даже она оказалась бессильна перед Марлином. Мы смеялись, шутили, верили, что ничто не сможет нас разлучить. Даже когда каждый найдет свой цвет на той стороне звезд, даже когда нас разделят целые вселенные оттенков — мы останемся единым целым. Ведь там, где есть настоящее счастье, там нет места разобщенности.

В ее взгляде читалась попытка рассердиться — трогательная и совершенно безуспешная. Лея и злость были несовместимы, как ночь и солнце. Она вся была как тот самый одуванчик: легкая, солнечная в душе, хоть и не желтая внешне.

— Зачем... — ее голос дрогнул, будто облачко, зацепившееся за острый край скалы. Небольшая пауза повисла между нами, густая, как туман. — Ты ходил к Марлину?!

Я дернулся, будто меня ударило током. Как…? Откуда она...?

— Что, решила поиграть в следопыта? — выдавил я улыбку, чувствуя, как холодеют кончики лап.

Лея рассмеялась, и в ее глазах вспыхнули солнечные зайчики — будто кто-то рассыпал горсть звездной пыли по янтарному омуту.

— Да я тебя по запаху вычислила! — ее усики задрожали от смеха. — От тебя теперь разит, будто от тучи, которая неделю таскала с собой ливни. Старая-престарая гроза!

Ее лапка потянулась ко мне, но я резко отстранился — после встречи с Марлином мне казалось, что запах страха пропитал меня насквозь, как дождь пропитывает землю.

— Он... называет цвета обманом, — выдохнул я, ощущая, как слова оставляют горький привкус.

Лея внезапно преобразилась. Поджав лапки и обхватив колени, она стала похожа на пушистый комок сосредоточенности:

— Марлин... он как фонарь на краю пропасти. Светит ровно настолько, чтобы показать, куда не стоит ступать.

Даже сейчас она находила в нем крупицу света. Даже в этом воплощении безнадежности она видела искру.

Неожиданно ветер принес россыпь сверкающих пылинок. Лея, словно ловец снов, поймала одну и протянула ко мне:

— Вдохни!

Я фыркнул — запах был... невесомым. Словно сам воздух стеснялся иметь аромат.

— Ничего? — ее улыбка стала тайной. — Это потому что это не цвет, Флик. Это его предвкушение.

Ее голос, обычно звонкий как родник, теперь звучал приглушенно, будто доносился со дна океана:

— Смотри, — она раскрыла лапку, где переливалась единственная частица радуги. — Это всего лишь намек. Обещание, которое ждет своего часа.

Наше облако дрогнуло, и я впился когтями в рыхлую поверхность. Лея же, напротив, вытянулась в струнку, будто готовая взлететь.

— Наш черед придет, — прошептала она, и каждое слово пускало корни в моем сердце. — Где-то за этой пеленой уже растет наш цвет. Нам нужно лишь… дождаться.

Ветер играл ее шерстью, и на мгновение мне померещилось — сквозь привычную серость проглядывает что-то... невозможное.

— Я столько наблюдала... — Лея прикрыла глаза, и ее длинные ресницы отбрасывали узорчатые тени, словно кружево, на переносицу. — Все, кто нашел свой настоящий цвет... Они не бросались вперед сломя голову. Они замирали. Слушали тишину внутри себя, пока не приходило это... — она сделала паузу, — это абсолютное знание. Как будто вся вселенная шепчет: "Сейчас".

Когда она открыла глаза, ее взгляд пронзил меня насквозь. Воздух будто застыл в легких.

— И знаешь, Флик, — ее голос дрогнул, словно натянутая струна, — этот момент нельзя пропустить. Он... — Лея положила лапку мне на грудь, прямо над сердцем, — он звучит вот здесь. Как первый удар грома после долгой засухи. Как треск льдинки, которая вот-вот превратится в ручей.

Откуда она знала такие вещи? Но в ее словах была странная, необъяснимая убедительность. Каждая фраза падала в душу, как семена в благодатную почву, прорастая решимостью. Благодаря ей я вдруг осознал — да, смогу переступить через звездную черту. Смогу дождаться того самого мгновения, когда все внутри запоет в унисон.

2. Неприятное пламя

В каждом мире есть своя симфония равновесия. Стая — это не просто группа, а живой организм, где каждая связь, каждая нить привязанности сплетается в единое полотно. Любовь, дружба, семья — они цветут в любом из оттенков вселенной... Но как найти тот самый, твой цвет?

Небо над островом вдруг вспыхнуло. Луна, будто раскаленная докрасна монета, повисла в чернильной тьме, заливая облака тревожным багряным светом. Я щурился от этого неестественного сияния — нет, этот пылающий цвет явно не был моим. Слишком интенсивный, слишком... обжигающий.

— Удел лисиц, — прошептал я, чувствуя, как горячий ветер облизывает мордочку.

Лея рядом застыла, словно загипнотизированная кровавым светилом.

— Они интересные, своеобразные, но… — я не успел договорить.

— Они прекрасны по-своему, но... — мои слова потерялись в грохоте внезапного раската.

— У-у-ух! — ее восторженный визг разрезал воздух острее, чем вспышка молнии.

Из клубящихся алых туч вынырнули они — сначала как далекие искорки в тумане, потом обретая форму. Десятки огненных созданий рассыпались по острову, но двое выделялись среди всех. Мы их заметили сразу.

— Флик, смотри же! — Лея дернула меня за ухо с такой силой, что звезды вспыхнули перед глазами.

Два алых силуэта оторвались от остальных и двинулись в нашу сторону. Они поймали наш взгляд и сразу осознали — их цель именно мы.

Первая — высокая, стройная, с шерстью цвета заката. Каждый ее шаг оставлял в воздухе легкое малиновое свечение, будто она шла по невидимым углям. Видно, что этот цвет действительно соответствует ее натуре и она никогда не оставит его.

— Привет, мышатки. — Ее голос звучал как шепот пламени. — Меня зовут Вера.

Она остановилась в шаге от нас, обдавая жаром. Ее глаза — два узких алых серпа — изучали нас с любопытством. В них светилась хитрая искорка, но за ней угадывалось что-то древнее, мудрое. Этот свет манил ощутить его на себе, но что-то не давало покоя.

— Рубин, — представился второй, кивнув.

Он был невысок, но крепко сложен, его густая шерсть отливала глубоким бордовым, словно драгоценная парча. Каждый шаг оставлял на облаках легкие, будто опаленные, отпечатки. Казалось, он и этот цвет стали единым целым — проникая друг в друга, они отмечали мир своим присутствием.

Взгляд его — размеренный, изучающий — скользнул по нам, но задержался на Лее. Меня это смутило. Значит, во мне нет даже намека на притяжение к твоему оттенку? С одной стороны, это отталкивало, с другой — странным образом облегчало. Я оставалась за пределами его цвета, и в этом было что-то освобождающее.

— Ну что, — Вера оскалилась, обнажая белоснежные клыки. — Решили узнать, каково это — гореть алым?

Лея подпрыгнула, чуть не сбив меня с ног:

— Да! Расскажите! Как у вас там? Ваш мир за звездами.

Рубин фыркнул и развалился на облаке, которое тут же покраснело под ним, лапы растопырил, окутавшись хвостом, будто ленился посвящать мышат в подробности:

— Жарко. Шумно. Ни минуты покоя.

— Зато никогда не скучно, — Вера подмигнула. Ее хвост, пушистый как язычок пламени, обвил ее бока. — Рубин всегда краток на язык, не обращайте внимание. У нас каждый день — приключение. Каждая ночь — праздник.

Я невольно отступил на шаг. Они были... слишком яркие. Слишком настоящие. Их энергия била через край, как кипящая лава.

— А... а больно? — спросил я.

Вера рассмеялась, и ее смех обжег мне уши:

— Больно? Малыш, чтобы засиять, нужно перестать бояться алого пламени. Какой бы ты цвет не выбрал, тебе всегда будет казаться, что это больно. Больно оставить свой мир и стать другим. Все возможности перед тобой открыты, выбирай что хочешь, понял, что это что-то не то, что это не твой цвет, не беда, возвращайся домой. Туда где тебе будет лучше. Потому что там, где будет твой цвет, будет и твоя частичка счастья, как и моя - Рубин.

Рубин поднял лапу, и я увидел, как между его когтями заплясали крошечные алые молнии. Наше прикосновение к ним означало то, что мы окрасимся в их цвет, но еще не преобразимся. Но зато это даст нам понять, тот ли это цвет, который мы хотели?

— Хочешь попробовать? — подал лапу Рубин.

Лея, не раздумывая, протянула лапку, и я вместе с ней.

Сначала все было прекрасно. Лисицы рассказывали о своих приключениях, и их слова разворачивали перед нами целые миры. Вера, грациозно изгибаясь, показывала, как они гоняются за солнечными зайчиками по раскаленным дюнам своего мира.

— Они искрятся, как расплавленное золото — ее голос звенел от восторга, — но поймать их невозможно. Зато как весело пытаться!

Рубин, полулежа на облаке, добавил:

— А вечерами мы устраиваем пиры под кровавой луной. Представьте — сотни костров, над которыми танцуют искры, мясо, пропитанное дымом и специями, песни, от которых дрожит земля…

Лея замерла, словно завороженная, ее приоткрытые губы выдавали восхищение, а в глазах плясали огненные отблески. Казалось, она уже мысленно растворилась в этом вихре красок и чувств.

А я... Я не был готов к таким ночам. К этой новой жизни, где все пылало слишком ярко.

— У нас каждый — герой своей истории, — Вера гордо подняла голову, размахивая пушистым хвостом, который оставлял за собой шлейф из искр. — Мы соревнуемся в хитрости, скорости, отваге. Кто прыгнет выше всех, кто придумает самую изощренную шутку, кто осмелится подобраться ближе к пылающему солнцу…

Я невольно съежился. В их мире все казалось таким... экстремальным. Видно по их глазам, что они любят этот азарт, азарт и развлечения.

— А если не хочешь быть героем? — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать.

Наступила тяжелая пауза. Рубин медленно прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то холодное, почти безжалостное.

— Тогда ты либо добыча, либо тень, — прозвучало тихо, но так четко, что у меня по спине пробежали мурашки.

Тишина повисла между нами, густая и неловкая. Даже Лея, обычно такая стремительная, замерла, ее уши нервно подрагивали. Что же это такое, если ты не смог, то тебя съедят? А как же возможность вернуться обратно?

Казалось бы время замерло, я медленно проглотил слюну от волнения, а Лея немного подрагивала. Для нас это было ново и необычно, и хоть эти цвета были манящими, кто его знает, что там - за звездами. Но их было много и они смогли, значит, если мы захотим - и у нас получится. Я только хотел подняться на задние лапы для проявления своего возмущения, но Вера меня опередила:

— Да он шутит! — Вера резко толкнула Рубина плечом, заставив его пошатнуться. Ее смех прозвучал слишком громко, она хохотала, с наших напуганных лиц. — Вы такие смешные, ой не могу, давно я так не смеялась с незнакомцев. А вообще Рубин, он любит пугать новичков. У нас есть место для всех! И мы не едим друг друга, там всегда есть еда для нас, точно так же, как еда есть у вас для вас, любознательные мышата.

Я уловил резкий вздрагивающий хвост, тревожную искорку в ее глазах. Эта наигранность пугала куда сильнее, чем откровенная насмешка Рубина. Может, так они общаются? Может, в этом их игра — издевка над себе подобными? Даже я, серый и неприметный, никогда не позволял себе такого с сородичами.

Мы уже пылали их алым цветом, но это было чуждо. Не для меня. Не для Леи. Можно было отвернуться, отказаться, не проверять — свое ли это место. Но попробовать стоило. Сердце жаждет одного, разум — другого, а кто из них главнее? Может, в этом и есть секрет счастья?

Мысли накатывали волнами: страх, дрожь, желание сбросить красную кожу и снова стать серым, незаметным. Увести Лею с собой. Но ее уверенность была стеной — я не мог к ней подступиться. Мы слишком разные: она — решительная, я — осторожный; она — стремительная, я — медлительный.

Или дело не в этом? Может, я просто трус?

– Все хорошо..! - улыбнулась мне Лея, — это не наше, твои глаза правы. — ее голос пронзительно вернул меня в сознание.

Вера посмотрела на меня:

— Ощути, каково это — гореть. Всего на мгновение. Разве ты не хочешь узнать?

Лея сделала шаг назад. Я почувствовал, как давление их огня усиливается — оно давило на грудь, заставляло учащенно биться сердце. Это облако, которое должно было нести свободу, теперь ощущалось как клетка. Даже решительная Лея, всегда такая бесстрашная, теперь выглядела неуверенной. Ее уши прижались к голове, хвост обвил лапки защитным кольцом.

Рубин наблюдал за нами с каменным лицом, но в его глазах читалось... разочарование? Или понимание?

— Мы... мы подумаем, — наконец выдавила из себя Лея. Ее голос дрожал, но в нем появилась твердость. — Спасибо за... приглашение.

Вера замерла на мгновение, затем рассмеялась — на этот раз искренне, хотя и с ноткой грусти.

— Как знаете, малыши. — Она махнула хвостом, и ее шерсть вдруг потускнела, стала менее яркой, будто угасающий костер. — Но знайте — двери нашего мира всегда открыты. Если передумаете.

Я тоже нашел в себе силы и высказался Я уловил резкий вздрагивающий хвост, тревожную искорку в ее глазах. Эта наигранность пугала куда сильнее, чем откровенная насмешка Рубина. Может, так они общаются? Может, в этом их игра — издевка над себе подобными? Даже я, серый и неприметный, никогда не позволял себе такого с сородичами.

— Спасибо… — на выдохе молвил и кивнул головой.

Рубин молча встал, его темно-красная шерсть сливалась с закатными оттенками облаков. Он кивнул нам — коротко, почти по-дружески — и повернулся, чтобы уйти.

— Подождите! — неожиданно вырвалось у меня. — А... а что там, за звездами? По-настоящему?

Лисицы переглянулись. Вера улыбнулась, но на этот раз ее улыбка была печальной.

— Все, что ты можешь представить. И многое, чего не сможешь. — Она сделала шаг назад, и ее силуэт начал растворяться в краснеющем тумане. — Но самое главное... там ты узнаешь, на что действительно способен. Даже если это… не то, чего ты ждал. Именно там ты встретишь себя. Лишь сделав шаг — только там ты по-настоящему узнаешь, кто ты.

Их фигуры становились все более прозрачными, расплывчатыми. Последним, что я увидел, были глаза Рубина — в них вдруг мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Удачи, мышата, — донесся голос Веры, уже почти эхо. — Надеюсь, вы найдете то, что ищете. И обретете свой цвет.

Затем красный туман сгустился, закружился вихрем — и рассеялся. На месте, где только что стояли лисицы, осталось лишь несколько искр, которые медленно погасли, превратившись в серый пепел.

Мы с Леей долго стояли молча, глядя на пустое пространство. Ветер разносил последние следы их присутствия — легкий запах дыма и что-то еще... что-то, напоминающее о свободе, но свободе, за которую приходится платить.

— Пойдем, — наконец прошептала Лея. Ее лапка нашла мою, сжала ее. — Нам есть о чем подумать.

И мы пошли прочь от края облаков, оставляя за спиной алый отблеск заката — яркий, манящий, но уже не такой привлекательный, как несколько минут назад.

Где-то вдалеке, за звездами, лисицы возвращались в свой огненный мир. А мы... мы оставались здесь, в нашем сером, но таком знакомом доме. С вопросами. С сомнениями. Но и с надеждой.

Потому что где-то там, среди бесчисленных цветов вселенной, должен был быть и наш. Нам оставалось только найти его.

3.Тишина, которая поет

Как же хотелось отыскать свой цвет – каждый оттенок манил, звал, обещал что-то свое. Но лишь приблизившись, касаясь его, понимаешь: твой ли это свет или чужая вспышка. Мы всматривались в горизонт каждый день, грезили. Грезили о месте, где наконец станем собой.

Нас посетили красные лисицы, обаятельные, умные, и в тоже время коварные.

Есть еще оранжевый цвет - тигры, сильные, импульсивные, иногда вспыльчивые, но благородные.

А желтый цвет - львы, мудры и великодушны, поведение их властно.

Зеленый цвет - хамелеон, дипломатичный, гибкий, проницательный, способный находить общий язык со всеми.

Голубой цвет - дельфин, дружелюбный и мечтательный народ, оптимисты, любят веселье и поддерживают других.

Синий цвет - это волк, загадочный и преданный, молчаливый, но верный.

Совы - фиолетовый цвет, они мудры и таинственный, знают очень много, но об этом не говорят.

Фламинго - розовый народ, романтичный и немного наивный, элегантный, мечтательный, слегка ветреный.

Бирюзовый цвет - это павлины, горделивые, артистичные натуры, бесконечно влюбленные в себя, но не лишенные харизмы. Да, они обожают внимание, но что ни говори - в искусстве они поистине гениальны.

Золотой, это просто нечто - феникс, символ возрождения, вдохновляющий, но их семейство немного меланхоличны, зато они умельцы в помощи найти свой путь. Золото, этот цвет освещает все цвета и может зажечь твой, тот, который твой - настоящий. Только довериться ему, и все получиться. Было бы здорово с ними встретиться.

Серебристый барсук - таинственный, но в тоже время упрямый. Это упрямство помогает сохранять эту таинственность. Если что-то решил, то барсука не переубедить, и мне почему-то кажется, что именно это и будет место Леи.

И последний цвет - черный: летучие мыши. Казалось бы, это тоже мышки, но они нашли свой цвет и стали отличаться от нас. Даже не такие мышки, как мы - они еще и летучие. Они сквозь свою темноту видят то, что другие увидеть не могут. Они всегда спокойны, терпеть не могут суеты и этим покоем наслаждаются.

Столько путей, столько возможностей... Как найти свой среди этого многоцветия? Познать все - невозможно, выбрать одно - страшно. Но хуже всего - так и не решиться, навсегда остаться в тени своих страхов, как несчастный Марлин.

— Эй, — хихикнула Лея, — ты до сих пор смотришь в след тем красным лисицам? Ну-ка оторвись, взгляни — у нас новые гости!

Над нами замерла луна, отливая серебристым цветом.

— Нет... Это же серебристый барсук... — прошептал я, и в голосе моем дрогнули нотки тревоги, когда я встретился взглядом с Леей.

Мое сердце еще не было готово отпустить ее - в этих созданиях я видел столько от ее сущности... Но наши дороги неизбежно разойдутся. Пора стряхнуть эту слабость и встретить новых странников, пришедших к нам через звездные дали.

— Говорят, они совсем не страшные, — звонко рассмеялась Лея. — Их сияние — как первый снег под зимним солнцем! Не переживай, с ними куда проще, чем с теми хитрыми лисицами.

Не говоря ни слова, я обвил ее хвост своим и рванул вперед - к тем самым серебристым облачкам, что вдруг наполнили наш мир дыханием жизни.

— Ха-а... – нервно рассмеялась Лея, растерянно озираясь. — Ты в своем уме? Что ты задумал?

— Поверь мне, тебе нужно встретиться с ними, — прозвучал мой твердый ответ. — Возможно, это и есть твой истинный цвет.

— Стой немедленно! — в голосе Леи впервые прозвучала сталь. — Кто дал тебе право выбирать за меня? Твои страхи — не оправдывают такого отношения.

Ветер усилился между нами, будто разделял наши давно здружившиеся облачка. Лея одернула хвост и только собралась отбежать от меня, но не успела. Два барсука услышала наш диалог, стремительно подбежали к нам, видимо их именно мы заинтересовали. Улыбка, довольный взгляд, они видят нас будто насквозь, такое чувство, что они сами пережили такое. Лия замерла.

Луна над нами переливалась холодным светом, а облака под ногами начали мерцать, будто усыпанные крошечными звездами. Из этого сияния выступили двое — серебристые барсуки.

Первый — высокий, с шерстью, будто сотканной из лунного света. Каждое его движение оставляло в воздухе легкий серебристый след, как морозный узор на стекле. Второй — чуть меньше, но с таким же пронзительным взглядом, будто видел тебя насквозь.

— Ну и сценка, — усмехнулся барсук-мальчик, скрестив лапы на груди. — Драма, страсти, негодование. Классика.

— Замолчи, Арги, — мягко, но твердо сказала барсучиха, подходя ближе. Ее голос звучал, как шепот метели. — Они и так напуганы, а тут еще ты со своими шуточками.

Лея нахмурилась, но не отступила.

— Мы не напуганы! Просто… — она бросила на меня сердитый взгляд, — кто-то решил, что знает, что для меня лучше.

Арги фыркнул, и из его носа вырвалось облачко серебристого дыма.

— Ах, вот оно что. Значит, ты хотел решить за нее, да, мальчиш-плахиш? — Его глаза сверкнули, но без злобы — скорее с любопытством.

Я сжался в комок. Эта внезапная, почти небрежная легкость общения была для меня слишком резкой. Мне нужно время, постепенность, а не такие стремительные перемены.

— Я просто… подумал, что ей подойдет ваш мир. Она упрямая, как…

— Как барсук? — закончила за меня барсучиха, и ее губы дрогнули в улыбке. — Меня зовут Линара. А это Арги. И да, мы упрямы. Но это не значит, что мы позволяем другим выбирать за нас.

Лея надула щеки.

— Вот! Спасибо! — она ткнула в меня лапкой. — А он мне чуть хвост не оторвал, когда тащил к вам!

Арги рассмеялся — звук, похожий на звон льдинок.

— Ну, если так, то тебе точно к нам. У нас любят тех, кто умеет за себя постоять.

Линара кивнула, подходя ближе. Ее шерсть переливалась, как река под луной.

Их беззаботный смех, словно солнечные лучи, растопил ледяную скорлупу моего напряжения. Особенно сейчас, когда груз моего поступка перед Леей так тяжело давил на сердце.

— Наш мир… он другой. Не такой, как у вас. Да что вам говорить, все миры отличаются друг от друга, Но в нашем мире тихо. Там можно услышать, как падает снег. Мы не горим — мы светимся. Медленно, но верно.

— Смотря на вас, даже и не скажешь, что там все молчуны! — недоверчиво фыркнул я.

Линара покачала головой.

— Нет. Мы говорим. Но только когда есть что сказать. Мы наблюдаем. Мы ждем. Мы не торопимся, потому что знаем — все приходит вовремя.

Арги лениво потянулся, было довольно непонятно, может быть Арги был просто ленивый или он находился в состоянии покоя и тишины.

— А еще у нас есть звездные поля. Представь — бескрайнее пространство, усыпанное серебристыми цветами. Они светятся в темноте, как маленькие маячки. И если прислушаться… они поют. Каждое твое прикосновение пробуждает их звучание.

Лея застыла на месте. Ее глаза округлились от изумления, а уши настороженно расправились, стараясь не упустить ни единого слова. Я и сам не мог сомкнуть челюсти от потрясения.

Весь наш мир казался таким серым - унылая обыденность, вечный страх, ощущение безысходности... Даже тишина здесь была гнетущей.

Но, слушая их, я вдруг осознал - мое место где-то есть. Возможно, не среди них, но я обязательно его найду.

— Они… поют? - Лея прервала мои мысли этим вопросом.

— Ммм, — Арги подмигнул. — Но чтобы услышать, нужно научиться слушать. Попробуйте ощутить на себе, каково это быть в серебристом цвете.

Линара протянула лапу.

— Хочешь попробовать?

Лея колебалось всего секунду, прежде чем рвануться вперед.

— Да!

Я хотел остановить ее, но… не стал. Вместо этого я и Лея медленно прикоснулись к лапе Линары.

Прикосновение было холодным, но не неприятным — как первый снег на шерсти. Серебристый свет обволок нас, и на мгновение я услышал — да, именно услышал — тишину. Не пустоту, а… покой. Будто все внутри замедлилось, и стало ясно, что спешить некуда. Это было так хорошо, что еще нужно. Действительно — это гармония.

Лея рассмеялась. И я невольно подхватил ее смех. Это невозможно описать словами. Все переполнявшие нас чувства вырвались наружу - ведь только в тишине они обретают голос.

— Ой! Я… я чувствую! - еще громче выкрикнула она.

Ее шерстка замерцала, как покрытая инеем. Она кружилась, раскинув лапки, и я, ошеломленный, переполненный смехом, слезами, глядя на нее, вдруг понял — она счастлива. По-настоящему.

Арги наблюдал за ней с одобрением, иногда переводя взгляд и на меня.

— Ну что, мышка? Готова стать одной из нас?

Лея остановилась. Ее глаза блестели.

— Я… — она повернулась ко мне. И вдруг ее восторг сменился неуверенностью. — Флик…

Я понял. Этот взгляд говорил сам за себя и я готов был его принять, он уже не вызывал у меня боль, а одобрение, принятие и радость за то, что Лея похоже нашла свой уголок счастья за звездами. Она прикоснулась к своему цвету.

— Ты хочешь идти с ними.

Она кивнула, но в ее взгляде была тревога.

— А ты?

Я посмотрел на свои лапы. Они потихоньку становились серыми. Серебристый свет уже угасал.

— Это… не мое.

И правда. Этот мир был прекрасен, но… слишком уж тихим для меня. Я не был готов всю свою жизнь пробыть в состоянии тишины и покоя, и слушать эту тишину. Хотя порой в этой серости такой тишины не хватает. Серая тишина совершенно другая, она грызет изнутри. А эта тишина успокаивала. Но она не могла меня удержать. Наши гости конечно это видели и Линара мягко положила лапу на плечо Леи.

— Ты можешь пойти с нами. Но только если сама захочешь. Не потому что он тебя подтолкнул, — она кивнула на меня, — и не потому что ты боишься упустить свой цвет. Доверься ощущениям и сделай этот шаг. Мы поддержим тебя в любом из твоих выборов. И думаю Флик тоже тебя поддержит, чтобы ты не избрала.

Лея закусила губу.

— А если… если я передумаю?

Арги рассмеялся.

— Тогда вернешься. Что вообще за глупые вопросы — мы никого не держим насильно. Где это видано, чтобы кого-то удерживать насильно?

Лея закрыла глаза. Потом резко выдохнула. Она пыталась довериться своему внутреннему чувству, окончательно решить это тот ее цвет или нет. Я смотрел на нее, время как будто замерло от осознания того, что в ее жизни может наконец-то сбыться ее мечта, и она будет счастлива в своем цвете. Но ее ответ меня ошарашил.

— Я… я не готова. Еще нет.

Линара улыбнулась.

— И это тоже выбор.

— Подожди, ты чего? - нервно одернул ее я, - я за тебя, если это твое - иди.

Арги и Линара довольные переглянулись друг на друга.

— Я… я не готова. Если это и есть мой цвет, я обязательно окажусь в нем и буду на той стороне звезд, но сейчас… точно нет!

Серебристый свет вокруг нас стал тускнеть. Барсуки отступили назад, их силуэты растворялись в лунном сиянии.

— Подрастайте, мышата, — сказал Арги. — И помните — мир не черно-белый. Он серебристый.

— И не только. — Уже долетало до нас звонкое эхо Линары, ее смех переливался в воздухе, как весенний ручеек

И они исчезли, оставив после себя лишь легкий морозный запах и тишину.

Лея стояла, глядя в пустоту. Потом повернулась ко мне.

— Прости. Я…

— Не надо, — я коснулся ее лапки. — Ты права. Мне не следовало принимать решения за тебя. Это твоя жизнь и твой выбор, ты разберешься в ней куда лучше, чем я мог бы пожелать за тебя.

Она улыбнулась.

— Зато теперь мы знаем, что серебристый — возможно, мой цвет. — она нежно провела лапкой по моей шерстке за ухом.

— Но не сейчас. — я вздохнул.

— Но не сейчас, — кивнула она.

Мы снова были просто двумя серыми мышками на сером облаке. Но что-то изменилось.

Теперь мы знали — где-то там, за звездами, нас ждет настоящий цвет. И мы отыщем его, когда придет время. Мы обязательно будем счастливы и засияем своим истинным светом.

4. Прощание с Леей

Досадно было осознавать, что мы не можем отправиться за звезды — просто потому, что не определились, какой цвет нам нужен. Гости всегда находили нас сами, а вот мы никого не посещали. Никогда. Может, именно поэтому Марлин в итоге закрылся от всех за звездной пеленой. Ведь зачем выбирать цвет, если другие сами приносят свои оттенки к тебе, а ты не можешь шагнуть в их мир? Хотя, с другой стороны… мы хотя бы могли примерить их цвета на себя. И, возможно, понять, чего хотим.

Лея слегка грустила. Она была так близка к тому, чтобы однажды оказаться там — за звездами. Но это не мешало ей сохранять надежду. Ведь были же незабываемые моменты: алый всплеск, серебристый отблеск, бирюзовый шепот волн… Даже дельфины, игривые и стремительные, оставили свой след. Хотя голубой, как ни странно, показался чужим.

“Поскорее бы новые гости,” — думал я.

Удивительно: все цвета такие разные, но каждый по-своему прекрасен.

— А помнишь, как мы с дельфинами разговаривали? — Лея мечтательно провела лапками по мордочке, смахивая капельки облачной влаги.

— Помню, — я невольно улыбнулся. — Они, конечно, хорошие… но не моя стая. А ошибиться страшно. Лучше уж переждать, чем наломать дров и потом жалеть.

— Ой, да ты тогда просто прелесть был! — Лея захихикала, схватившись за животик. — Глаза круглые, как будто впервые осознал, что можешь улететь с нашего облака. Чуть не расплакался!

— Да отстань, — я фыркнул, отворачиваясь. — Я ждал поддержки, а не насмешек.

— Просто ты забавный, — Лея присела на край облака, глядя вдаль. — У меня такое чувство, что ты скорее меня спровадишь за звезды, чем сам рискнешь уйти первым. Что, боишься тут один засохнуть от тоски?

— Да брось, не останусь же я один! — я надулся. — Прибьюсь к другим мышкам — или они ко мне. Нас тут полно.

— Ну смотри! — Лея фыркнула, но в глазах сверкнул озорной огонек. — А то я уйду, а потом как-нибудь нагряну в гости — и застану тебя тут. Ох, как же ты тогда получишь!

— Да ничего я не получу! — я насупился. — Я не такой уж размазня, справлюсь и без тебя.

— Вот и хорошо, такой серый цвет мне нравится, — Лея нежно обняла меня, прижимаясь к моему боку.

Мы стояли, устремив взгляд в бескрайнюю даль, туда, где мерцали звезды. Когда к нам прилетали гости, они словно раздвигали серый туман, нависающий над звездной дорогой, и тогда их свет становился ярким, зовущим. Но когда гости долго не появлялись, туман сгущался, расползаясь все дальше, и звезды меркли, будто растворяясь в серой пустоте. Казалось, он хочет поглотить последние проблески надежды — ту самую веру, что каждый из нас найдет свой неповторимый цвет.

И вдруг... луна изменилась.

Она всегда была холодно-белой, но теперь замерцала, переливаясь всеми оттенками, пока не застыла в нежном розовом сиянии. Такого раньше не случалось. Неужели к нам направляется сразу несколько стай? Но ведь обычно приходила лишь одна... Почему?

С одной стороны, чем больше гостей — тем шире выбор. Можно сразу увидеть множество цветов и понять, какой подходит именно тебе. С другой — никому не хочется задерживаться в нашем сером мире надолго. Им комфортнее в своем цвете, среди своих.

Может, так даже лучше? Одна стая — один цвет. Можно полностью прочувствовать его, не отвлекаясь на другие.

Но сегодня все иначе.

Сегодня мы познакомимся с фламинго.

Розовый цвет будто начал наполнять весом наши облака и два фламинго из стаи тоже решили подойти к нам. В этот раз мы были заворожены, этот цвет привлекал как меня, так и Лею. Под нашими лапками заиграли перламутровыми переливами. “Как же он красив…” Мысль пронеслась сама собой, прежде чем я успел ее осознать.

— Ой, смотри! — Лея ткнула меня в бок так резко, что я едва удержался на своих лапках.

Из розовой дымки выступили двое — фламинго. Девочка — высокая, изящная, с перьями, будто сотканными из утреннего света. Каждое ее движение было плавным, словно танец под незримую музыку. Мальчик — чуть ниже, но с таким же горделивым изгибом шеи, с крыльями, переливающимися от нежно-розового к насыщенному коралловому.

— Привет, мышатки, — фламинго-девочка склонила голову, и ее голос прозвучал, как шелест лепестков. — Я — Эля.

— А я — Рей, — представился мальчик, лениво потягиваясь. Его крылья расправились, осыпая нас розовой пыльцой.

Лея замерла. Ее уши дрогнули, а лапки сжались в кулачки. Она напугана… Но в ее глазах читалось не только это. Было что-то еще — трепет, любопытство, сопротивление.

— Вы... вы такие красивые, — прошептала она, но в голосе не было восторга. Скорее — вынужденное признание.

Рей рассмеялся, и звук был похож на падение лепестков в воду.

— Ну, мы стараемся.

Эля мягко тронула его крылом.

— Не пугай их. Они впервые видят настоящий розовый.

Я не мог отвести взгляд. Этот цвет... он был другим. Не обжигал, как красный, не холодил, как серебристый, не приносил влагу, как голубой. Он манил. Ласково, ненавязчиво, словно шептал: "Ты можешь быть счастливым. Просто позволь себе это". Я хочу… Желание накатило внезапно, с такой силой, что я едва не шагнул вперед.

— Расскажите... о вашем мире, — попросил я, и голос мой дрогнул.

Эля улыбнулась.

— Представь себе закат, который длится вечно. Воздух, наполненный ароматом цветущих лотосов. Озера, в которых отражаются розовые облака. А еще... — она сделала шаг вперед, и от ее крыльев потянулись радужные блики, — у нас всегда звучит музыка. Тихая, но она есть. В шелесте тростника, в плеске воды, даже в наших шагах.

— Мы не торопимся, — добавил Рей, лениво перебирая лапками. — Никто никуда не бежит. Никто ни о чем не жалеет.

Лея слушала, но ее рот был плотно сжат. Она не хочет этого… Я видел, как ее лапки впиваются в облако, будто она боится, что ее унесет ветром. По ней можно было точно определить, что она видит что-то прекрасное, но сожалеет, что это не ее. А может этот цвет предназначен мне?

— А... а больно? — вдруг вырвалось у меня.

Рей прищурился.

— Больно? Нет. Но... страшно.

— Рей! — Эля метнула в Рея острый взгляд — такой пронзительный, что он невольно отпрянул назад.

— Что? Они же спрашивают. — Он пожал плечами. — Да, страшно. Потому что розовый — это не просто цвет. Это... легкость. А легкость — это когда ты отпускаешь все, что держало тебя раньше. Даже если это было... важно.

Сердце мое екнуло. Оно словно начало кричать: "Я хочу это. Хочу так сильно...". Но страх сжал горло.

— То есть... если я выберу ваш цвет, я... перестану бояться?

— Нет, — Эля покачала головой. — Ты просто начнешь бояться другого. Не серости, а... того, что однажды розовое утро закончится.

Тишина. Даже ветер замер. Лея вдруг вскочила. Из мышки, которая только что, казалось, была окутана страхом, вырвалась удивительная решительность.

— Я... я попробую.

Голос ее дрожал.

— Лея, подожди... — я потянулся к ней, но она уже шагнула вперед.

Эля протянула крыло. Лея коснулась его кончиками пальцев — и тут же дернулась назад, как обожженная.

— Нет! Я... я не могу! Я хочу, но не могу…

Ее глаза расширились от ужаса и начали набираться слезами.

— Лея...

— Это не мое! — она задышала часто-часто. — Я не... я не хочу!

Рей и Эля переглянулись.

— Никто не заставляет, — мягко сказала Эля.

Но я видел, как Лея сжимает кулаки, как ее тело дрожит. Она боится. Но... почему? Я посмотрел на розовое крыло. А я? Я ведь хочу… Да, мы с Леей друзья, но с самого детства нас готовили к тому, что каждый найдет свой цвет, бывает так, что у нас может оказаться один цвет, и он для нас, но такое бывает редко. И я решаюсь. Шаг. Еще шаг. Моя лапка дрожала, когда я протянул ее.

— Флик? — Лея уставилась на меня.

Я коснулся. Тепло. Такое нежное тепло разлилось по лапке, поднялось выше, заполняя грудь. Боже, как же это... правильно. Я просто растаял в этой легкости розового цвета, как мороженое, растаявшее от тепла. Но потом — удар. Страх. А если это ошибка? А если я проснусь и пойму, что все не так? Что я не… Я рванул лапку назад, как будто меня ударило током.

— Нет! — слово вырвалось само.

— Флик... — Лея смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Я... я не могу! — я отпрянул, сердце колотилось бешено.

Тишина. Потом Лея медленно выпрямилась.

— Тогда я пойду.

— Как?.. — вырвалось у меня, и в этом одном слове поместилась вся моя растерянность.

— Я пойду с ними, — ее голос был тихим, но твердым.

— Лея, ты же только что...

— Я испугалась. Но... но я больше не хочу бояться. - она повернулась к фламинго. — я готова.

Эля улыбнулась и протянула крыло. Лея коснулась его — и на этот раз не отдернула лапку. Розовый свет окутал ее, заиграл в шерстке, в глазах. Она засмеялась, и смех ее звенел, как колокольчик.

— Флик, это...

Я не слышал остального. Потому что мир вокруг рухнул. Она уходила. Мне нужно остановить ее! Но я стоял, парализованный.

— Ты же помнишь? Каждый должен выбрать сам. — Лея обернулась в последний раз и шагнула к фламинго.

Розовый свет вспыхнул, ослепив меня. Когда я снова смог видеть, их уже не было. Только розовое облачко, медленно тающее в небе. И я. Один. С серым-серым сердцем и одной мыслью: “Я мог бы быть с ней…”. Но было уже поздно. И я. Один. Сердце сжималось, но не только от боли — от странного, тихого понимания. Мы же знали, что так будет. Говорили об этом, смеялись, боялись... но знали. Наши пути не могли вечно идти рядом. Лея всегда была смелее. Всегда первой загоралась, первой тянулась к новому. А я... я всегда сомневался. Но сейчас, глядя на розовый след, растворяющийся в небе, я чувствовал не только потерю. Я чувствовал радость за нее.

Настоящую. Потому что где-то там, за звездами, моя лучшая подруга наконец-то нашла свой цвет. Она нашла себя, теперь она фламинго .И однажды, когда придет мой час... Я найду свой.

5. Серые тени и золотые искры

Я медленно бродил по облаку в одиночестве. Скучал по Лее — мы с детства были неразлучны. Но она выбрала свой цвет, и пусть будет счастлива. Те, кто меняют цвет, редко возвращаются обратно — разве что ненадолго, в гости. С каждым новым выбором следующий дается все труднее... Лея, пусть твой выбор окажется верным. Пусть ты обретешь настоящее счастье.

— Флик, чего один ходишь? — раздался звонкий голос. Это была мышка Буся, а следом за ней, тяжело переступая, шел упитанный Тоф.

— Лея нашла свой цвет, — ответил я, глядя в сторону звезд. — Теперь она фламинго. Где-то там, за этими огнями... Другая, но наконец-то настоящая.

— Ого-го! — Тоф запыхтел от удивления. — А я, представляешь, чуть не ушел к зеленым хамелеонам! Ну очень они интересные.

— Да-да! — подхватила Буся. — Я так перепугалась, когда поняла, что наш Тофик может позеленеть и бросить меня!

— Бусь, ну хватит! — Тоф фыркнул и слегка толкнул ее боком. — Я — Тоф, а не «Тофик» какой-то!

— Ладно, ладно, — захихикала Буся, отпрыгивая в сторону.

— Тоф, а что тебя в хамелеонах привлекло? — спросил я, искренне заинтересовавшись.

Тоф задумался, его пушистые щеки надулись, словно он пережевывал не только слова, но и воспоминания.

— Хамелеоны… — начал он, облизнув нос. — Они не такие, как все.

Буся фыркнула:

— Ну да, меняют цвет, как перчатки. То зеленые, то синие, то в полосочку…

— Не в этом дело! — Тоф ткнул в нее лапкой. — Они… они видят мир иначе.

Он устроился поудобнее, и облако под ним слегка прогнулось.

— Представь: ты приходишь к ним, а они не кричат «О, новый! Давай-ка проверим, на что ты годишься!». Нет. Они просто… смотрят.

— Как Марлин? — не удержался я.

— Нет! — Тоф даже подпрыгнул. — Марлин смотрит, чтобы найти дыру в твоих мыслях. А хамелеоны — чтобы понять, как с тобой говорить. Они как… как вода.

Буся склонила голову:

— Вода?

— Ну да. Ты же не злишься на ручей, если он течет не туда? Ты просто ищешь, где перепрыгнуть. С ними так же. Они подстраиваются, но не притворяются.

Я представил это: существа, которые не пытаются тебя переделать, не тянут в свою стаю, а просто… принимают.

— А их мир? — спросил я.

Тоф зажмурился, будто вглядываясь вдаль.

— Там все зеленое. Но не однотонное, а… живое. Трава, которая шепчет, деревья, что растут выше облаков. И воздух — густой, как суп, пахнет дождем и чем-то острым. А еще у них есть правила, — добавил он, понизив голос. — Первое: не спрашивай «Почему ты сменил цвет?». Второе: если тебе показалось, что ты самый умный — значит, ты уже ошибся.

Буся захихикала:

— Ну и ну! А третье?

— Третье… — Тоф потер лапой переносицу. — Если хочешь остаться — стань невидимкой.

— То есть?

— Они не любят шума. Можно сидеть в листве, слушать, как шелестят листья, и чувствовать, как твои мысли замедляются. Как будто… как будто ты часть чего-то большого. И тебе не надо ничего доказывать.

Я представил Лею среди хамелеонов. Она бы заскучала через пять минут. А вот Тоф… Да, он бы вписался.

— Почему ты не пошел вместе с ними? — спросил я.

Тоф посмотрел на Бусю. Та отвернулась, но уши ее дрогнули.

— Потому что зеленый — это про тишину. А я… — он толкнул подругу плечом, — я люблю, когда кто-то болтает рядом.

Буся засмеялась, и ее смех разлетелся, как пузырьки в газировке.

— Ладно вам! — махнула она лапкой. — Пойдемте лучше смотреть, не окрасилась ли луна в следующий цвет.

Мы пошли. А пока Тоф рассказывал, как один хамелеон угостил его странным напитком, я думал: “Мир за звездами — он разный. И, возможно, мой цвет — это не один оттенок, а… множество. Как у хамелеонов. Но чтобы узнать это наверняка, нужно перестать бояться сделать шаг. Как Лея. Как все, кто однажды рискнул.”

Луна, обычно холодная, вдруг залилась теплым золотым светом. Облака под нами заискрились, будто припорошенные солнечной пылью, а воздух наполнился ароматом чего-то древнего и манящего — как запах старых книг и горящих листьев.

— Ой, смотрите! — Буся подпрыгнула, ткнув лапкой в небо.

Две золотые точки приближались, обрастая очертаниями. Крылья, широкие и пламенные, прорезали туман, и вот перед нами стояли они — фениксы.

Девочка — высокая, с перьями, переливающимися, как расплавленный металл. Каждое ее движение оставляло в воздухе шлейф искр, которые не гасли, а медленно таяли, словно снежинки в ладонях. Мальчик — чуть меньше, но с таким же гордым изгибом шеи, с глазами, в которых мерцали целые галактики.

— Привет, птенцы, — сказала девочка, и ее голос звучал, как шепот костра. — Я — Аури.

— А я — Трис, — представился мальчик, бодро разминая крылья. От него исходило тепло, как от печки в зимний вечер.

Тоф тут же прижал уши и зашипел:

— Вы… вы не обожжете нас?

Аури рассмеялась, и звук был похож на треск сухих веток брошенных в огонь.

— Огонь не всегда губит. Иногда он согревает.

— Расскажите о вашем мире! — выпалила Буся, но тут же спряталась за Тофа, будто испугалась собственной смелости.

Трис присел на край облака, и оно под ним слегка пожелтело.

— Представь место, где каждый рассвет — это не просто свет. Это песня. Горы там — не камни, а спящие драконы. Реки — ленты из жидкого золота. А деревья… — он улыбнулся, — их плоды светятся изнутри, как фонарики.

— А еще мы умеем летать, — добавила Аури, расправляя крылья. — По-настоящему. Не просто парить, как птицы, а… гореть в полете.

Буся ахнула:

— То есть вы… сжигаете себя?

— Нет, глупышка, — Трис улыбчиво покачал головой. — Мы преображаемся. Иногда нужно превратиться в пепел, чтобы понять, кто ты.

Тишина. Даже ветер замер, будто прислушиваясь. Получается, чтобы обрести золотой цвет, то нужно стать пеплом? А это разве не больнее, чем оставаться таким серым в таком сером мире?

— Хотите попробовать золотой цвет? Давайте мы полетаем? — Аури протянула крыло. — Прокатим вас с ветерком.

Буся тут же отпрянула:

— Нет-нет-нет! Я… я боюсь высоты!

Тоф замотал головой, шерсть на загривке встала дыбом:

— Я тоже! Я… я лучше тут посижу.

Аури и Трис переглянулись. Потом их взгляды упали на меня.

— А ты?

Я замер, видя то, что Тоф и Буся были такими напуганными, что даже не хотели ощутить на себе золотой цвет, похоже он для них действительно чужой. А вот где-то там, за звездами, Лея теперь умела летать. Она расправляла розовые крылья и смеялась, глядя на мир сверху. Почему бы и мне не попробовать?

— Да, — сказал я твердо. — Я хочу.

Трис ухмыльнулся:

— Ну что ж, смельчак. Забирайся.

Я вскарабкался к нему на спину и во мгновении ока стал золотым мышонком. Его перья обжигали, но не больно — скорее, как теплая ванна после долгого дня.

— Держись!

Мы взмыли вверх. Облака рвались под нами, как серая вата, а звезды казались ближе. Я закричал — не от страха, а от восторга. Ветер свистел в ушах, но сквозь него пробивалось что-то еще… музыка? Нет, скорее, эхо тысячи голосов, которые пели в унисон.

— Это голоса тех, кто когда-либо летал, — прокричала Аури, догоняя нас. — Они всегда с нами! Красиво, не правда ли?

Мы сделали круг, потом еще один. Я чувствовал, как золотой свет обволакивает меня, будто предлагая: «Останься. Стань одним из нас». И я… я хотел. Но что-то внутри шептало: «Это не твое».

Когда мы приземлились, Тоф и Буся смотрели на меня круглыми глазами.

— Ты… ты живой? — прошептала Буся.

— Живой, — рассмеялся я, слезая с феникса.

Трис наклонил голову:

— Ну что, мышонок? Готов сменить серый на золото?

Я посмотрел на свои лапки. Они потихоньку облекались в серый цвет.

— Нет! Летать — да, это точно про меня, — я едва сдерживал восторг, — но... ваш мир — он слишком яркий. Слишком…

Аури кивнула, будто ожидала этого:

— Каждый находит свой цвет в свое время.

Они расправили крылья, готовясь уйти.

— Подождите! — выкрикнул Тоф неожиданно. — А… а если мы передумаем?

Трис оглянулся, и в его глазах вспыхнула искра:

— Мы всегда возвращаемся. Ведь фениксы умеют возрождаться. Возрождаться не только для себя, мышата, но и для вас.

Последнее, что я увидел, — как их силуэты растворились в золотом сиянии луны.

Мы остались втроем. На сером облаке.

— Ну и что, — фыркнула Буся, ломая тишину. — Летать — это, конечно, круто, но… но у нас тут тоже неплохо.

Тоф кряхтя улегся на спину:

— Да. После такого шоу, мне серый кажется более приятным, чем становиться пеплом.

Я улыбнулся. Где-то там летала Лея. Где-то сияли фениксы. А мы… мы были здесь. И это тоже было важно. Потому что однажды и наш цвет найдет нас. Просто не сегодня.

6. Там, где заканчивается серый

Это было невероятно. Летать — так это здорово!

— Ты совсем обалдел? — Тоф фыркнул на меня недовольно. — Мы уже напугались этих фениксов, а ты еще и летать с ними решил! Совсем крыша поехала?

— Да-а… — Буся говорила дрожащим голосом, который никак не мог успокоиться.

Я не стал им отвечать. Потому что знал: бояться — нормально. Не бояться — удел глупцов. Но и подчинять свою жизнь страху — тоже глупо. И, кажется, я был именно таким глупцом. Моя улыбка оставалась незаметной, лишь слегка искажая невозмутимое лицо. Лететь — это было… незабываемо. Как будто весь мир принадлежал мне.

Вот только какой это мир?

Все снова стало на свои места. Серость вокруг. Буся и Тоф — рядом. Но Леи не было.

Звезды едва проглядывали сквозь серую пелену. А если оглядеться — все однотонное, унылое, и от этого совсем ничего не хочется.

Это не мое место. И я не хочу быть его частью.

Эти мысли не давали мне потерять надежду. Где-то точно есть то, что предназначено мне. И мне не уйти от этого.

— Давайте займемся чем-нибудь веселым! — вдруг предложил Тоф, оживляясь.

— А чем? — спросила Буся.

— Давайте погоняемся за чьим-нибудь хвостом! — Он запрыгал, весело виляя своим.

— Да, давайте! — Буся тоже подпрыгнула, забавно тряся хвостиком.

— Я, пожалуй, пас, — выдохнул я и удобно устроился на облаке, наблюдая, как они носятся друг за другом.

Мир вокруг больше не казался пустым. Он словно замер в ожидании, как чистый холст перед началом работы. Тоф и Буся носились вокруг, смеялись, кувыркались в облаках. Их хвосты мелькали в такт невидимому ритму, будто отсчитывали время, которого для них не существовало. Здесь, в серой пустоте, они были счастливы. А я...

Я сидел на краю облака, разглядывая свои лапки. Они все еще оставались серыми, но теперь в них чувствовалось что-то новое. Будто под шерстью скрывался другой цвет, ждущий своего момента.

— Флик! — Буся запрыгала передо мной, запыхавшись от смеха. — Давай с нами!

— Не хочу, — я покачал головой.

— Ты все еще переживаешь из-за Леи? — Тоф плюхнулся рядом, его бока вздымались от быстрого бега. — Зря ты отказался, было весело!

— Нет, — я уставился вдаль, где сквозь серую пелену едва проглядывали звезды. — Просто... я уже не такой, как вы.

Они переглянулись.

— Ты странный, — фыркнула Буся, но без злобы. — Может, полет с фениксами на тебя повлиял? Ты точно не обжегся?

— Да, — согласился я. — Я обжегся. И теперь знаю — я найду свой цвет.

И в этот момент раздался рев. Громкий, низкий, разрывающий тишину. Облака под нами дрогнули, как от удара. Тоф вскрикнул и прижал уши, Буся замерла, глаза ее стали огромными.

— Ч-что это?..

Луна вспыхнула. Ее холодный свет залился оранжевым — теплым, как пламя, ярким, как осенние листья.

— Тигры, — прошептал я.

Из оранжевого тумана выступили двое. Девочка — высокая, гибкая, с полосатой шерстью, переливающейся, как закат. Ее глаза горели янтарным светом, а каждый шаг оставлял на облаках следы, будто выжженные когтями. Мальчик — мощный, с широкими плечами, его грива вздымалась, как огненная волна. Он оскалился, и его клыки блеснули.

— Привет, мышата, — сказала тигрица, и ее голос звучал, как рычание, обернутое в шелк. — я — Райна, — представилась она.

— А я — Дарк, — добавил тигр, облизывая коготь.

Буся ахнула.

— Вы… вы такие красивые!

Райна рассмеялась, и звук был похож на хруст веток под лапами.

— Спасибо, малышка. А ты?

— Я — Буся! — весело подпрыгнула она, и страх мгновенно улетучился. — Но хватит обо мне, лучше расскажите про ваш мир!

Дарк развалился на облаке, которое тут же окрасилось в оранжевый под ним.

— Представь бескрайние джунгли, где деревья выше гор. Реки, в которых плавают светящиеся рыбы. И ночи… — он оскалился в ухмылке, — ночи у нас горячие. Полные криков, шорохов, погонь.

– Мы охотники, — добавила Райна, проводя лапой по воздуху. Ее когти оставляли огненные полосы, от которых мое облачко съежилось, будто обожженное. — Но не убийцы. Мы — сила. Те, кто не боится бросить вызов даже звездам.

Буся слушала, раскрыв рот. Ее глаза горели, отражая оранжевые всполохи. Я видел, как ее лапки дрожат — но не от страха, а от того самого нетерпения, с которым Лея бросалась в розовый свет.

— Я... я хочу попробовать! — выдохнула она, и в голосе звенела та же безумная решимость.

Райна протянула лапу. Когти ее светились, как раскаленные угли.

— Тогда прикоснись.

Тоф вдруг вцепился мне в бок, его коготки впились в шерсть.

— Ф-Флик, она же... они же... — он заикался, глаза круглые, как луны, — а вдруг она сгорит? Вдруг они съедят? Ты же слышал — они охотники!

Я хотел успокоить его, но Буся уже сделала шаг вперед. Без колебаний. Без оглядки. Как всегда. Ее лапка коснулась тигриной — и мир взорвался оранжевым светом.

— А-а-а! — вскрикнула Буся, но это был крик восторга. Ее шерсть вспыхнула, как осенний лист, пойманный в солнечный луч. Она засмеялась, и смех ее теперь звучал глубже, грубее — будто в нем появились те самые тигриные нотки.

— Ой! Я... я чувствую! Это как... как бежать против ветра! Как падать и знать, что успеешь перевернуться!

Тоф отполз так быстро, что чуть не свалился с ног на бок. Его уши прижались, хвост закрутился в тугой узел.

— Б-Бусь? Ты... ты в порядке? Ты же вся... — он ткнул дрожащей лапкой в ее горящую шерсть, — ты же ГОРИШЬ!

Но Буся только кружилась, оставляя за собой искрящийся след, будто маленькое солнце, вырвавшееся на свободу. Я смотрел на нее и чувствовал — это ее цвет. Это ее место. В этом буйстве красок, в этом громе эмоций, где каждое движение — вызов, а каждый взгляд — испытание.

А я… Я отступил. Не потому что боялся. А потому что знал. Мир тигров был слишком громким. Слишком яростным. Здесь нужно было либо сражаться, либо убегать — а я хотел понимать. Хотел видеть то, что скрыто за вспышками оранжевого пламени. Хотел не кричать — а слушать. Не жечь — а разгадывать. "Не мое", — прошептал я про себя, и в груди что-то дрогнуло. То ли облегчение, то ли грусть.

Тоф тем временем заполз ко мне за спину, дрожа всем телом.

— Они... они как фениксы, только... только зубастые! — он шипел мне на ухо. — Флик, давай уйдем! Буся теперь одна из них, она... она нас съест!

Я хотел рассмеяться, но в этот момент Дарк повернул к нам свою массивную голову, и глаза его вспыхнули, как два янтарных костра. Тоф издал писк и полностью спрятался у меня за спиной.

— Не бойся, — пробормотал я. — Они же сказали — не убийцы.

— Да они САМИ как смерть! — прошипел Тоф в ответ.

И тогда... тогда пришли совы. Тень упала на нас внезапно, как падение ночного покрывала. Воздух замер, и даже оранжевое сияние тигров померкло перед этим фиолетовым вторжением. Луна, только что пылавшая осенним огнем, перелилась глубоким аметистовым светом.

— Ого... — прошептал Тоф, не решаясь поднять голову, будто боялся, что взгляд может оскорбить этих небесных гостей.

Совы спустились беззвучно. Их было двое. Оррин — величественный, с крыльями, вобравшими в себя всю тьму вселенной, и глазами, где мерцали целые созвездия. И она... Люми. Ее перья переливались, как шелк, сотканный из сумерек, а в глазах — бездонная глубина, в которую хотелось падать вечно.

— Привет, — сказала Люми, и ее голос прозвучал во мне эхом, будто отозвался в каждой клеточке моего существа.

Я замер. Это был голос из моих снов. Голос, который я слышал в шепоте ветра между облаками, в тишине одиноких прогулок. Который пробивался через наш серый цвет.

— Я — Люми, — представилась она, и имя ее коснулось моего сердца, как перо, проведенное по самой ранимой части души.

Оррин лишь кивнул и направился к другим, его массивные крылья рассекали воздух с царственным достоинством.

Райна фыркнула:

— Совы. Как всегда, вовремя.

Но Люми не удостоила ее ответом. Ее взгляд — только на мне. Только я существовал в этот момент в ее вселенной.

— Ты... — мой голос предательски дрогнул. В горле пересохло, а лапки вдруг стали ватными.

— Да, — ответила она, словно читая мои мысли.

И взлетела. Не к другим. Ко мне.

Я бросился вперед, забыв обо всем. Тоф вскрикнул что-то у меня за спиной, но его голос потерялся в громком стуке моего сердца. Люми летела медленно, намеренно давая мне догнать, ее крылья оставляли за собой искрящийся след, будто кто-то провел фиолетовым мелом по холсту ночи.

— Подожди! — крикнул я, протягивая лапки.

Она развернулась в воздухе, не снижая скорости:

— Почему ты бежишь за мной, серый мышонок?

— Потому что... — Я споткнулся о собственное дыхание. — Потому что ты ответ. На все вопросы, которые я даже не успел задать.

Ее глаза вспыхнули глубинным светом:

— Ты уверен? Наш мир не для всех. Там нет ярких красок, только вечные сумерки. Нет громких побед — только тихие озарения. Ты будешь одинок среди мудрецов, маленький среди великих.

Я остановился, переводя дыхание:

— Ты ошибаешься. В твоем мире есть главное — ты. А значит, там есть все.

Люми замедлила полет, кружа надо мной:

— Ты не понимаешь. Там холодно. Там нужно думать, прежде чем говорить. Там…

— Там есть ты, — перебил я. — А значит, там есть мой дом. Не тебе решать, что для меня благо. Мое благо — это ты.

Она замерла в воздухе, и в ее глазах что-то дрогнуло:

— Ты рискуешь. Я могу увести тебя в мир, где тебе будет чуждо.

— А я могу любить тебя в любом мире, — выдохнул я. — Даже в самом темном. Даже в самом тихом. Потому что мой мир — это ты.

Люми спустилась ниже, и теперь ее крылья почти касались моей шерсти:

— Последний шанс передумать, мышонок.

Я шагнул вперед:

— Никаких "передумать". Только "вперед".

Когда ее крылья обняли меня, мир взорвался фиолетовым светом. Я чувствовал, как меняется сама структура моего существа, как серое уступает место глубокому, бархатистому фиолетовому. Люми прижала меня к себе, и ее голос прозвучал прямо в моем сознании:

— Я чувствовала тебя. Сквозь туманы. Сквозь миры. Сквозь сны.

Я уткнулся мордочкой в ее шелковистые перья:

— А я ждал. Даже не зная, чего жду.

— Теперь ты мой, — прошептала она, и в этих словах была не собственность, а обещание.

— Навсегда, — ответил я, и это было клятвой, высеченной в вечности.

Где-то далеко Буся кричала нам что-то, ее голос тонул в оранжевом сиянии. Тоф плакал, но это были слезы прощания, а не горя. А мы — мы уже летели. В мир, где сумерки никогда не сменяются рассветом. Где тишина говорит громче криков. Где нас ждала наша вечность. И тогда мы исчезли — два силуэта в фиолетовом свете, уносящиеся за звезды. А где-то внизу Буся махала нам лапкой, ее оранжевая шерсть пылала на фоне серого неба. Тоф кричал что-то, но его слова терялись в ветре. И последнее, что я увидел — это луну, которая снова стала серой. Как память. Как прощание. Как начало.

Эпилог

Фиолетовый мир раскрылся передо мной, как страница древней книги – полная тайн, но таких родных. Вечные сумерки здесь не были печалью – они были объятием, мягким и безграничным. Звезды мерцали не как далекие огни, а как блики в глубоких глазах самой ночи.

Деревья тянулись корнями к небу, их перевернутые кроны шептали неведомые мудрости на языке забытых ветров. Черные реки несли свои воды в бездонную тишину, а в их глубинах плясали фиолетовые огни – живые, дышащие, зовущие.

Люми парила рядом, ее крылья касались моих, и в этом прикосновении была вся вселенная. Я больше не был серым облачком – я стал тенью с аметистовым отливом, отражением ее сущности, но со своим собственным светом. Мы летели над зеркальными озерами, в которых отражались не наши силуэты, а целые миры, и каждый из них был частью нашей истории.

Иногда, когда лунный свет пробивался сквозь фиолетовый туман, наши тени сливались в одну – большую, бесшумную, бесконечную. Мы не нуждались в словах. Тишина между нами была полна смыслов, которых не выразить голосом.

А внизу, в долинах между корнями небесных деревьев, росли цветы – темные, с прожилками сияющего лилового. Они распускались под нашим полетом, будто приветствуя нас. И я понимал – это не просто мир. Это дом. Дом, где нет одиночества. Дом, где нет страха. Дом, где даже вечность кажется недостаточно долгой.

Потому что мы – две совы в потоке времени. Две тени в бескрайних сумерках. Две половинки одного цвета. И пока звезды горят в ее глазах – я знаю, что мы найдем друг друга даже в самых глубоких темнотах. Всегда.