Там, где тебе не помогут: вечный лес, скверна и омут

Моё первое появление в этом мире сохранилось в памяти странным образом: оно одновременно кристально ясно и в то же время скрыто за густой пеленой. Я отчётливо помню белую завесу и холод — ужасающий, пронизывающий до костей. И тьма. Этот образ возник с первых секунд моего пребывания здесь. Настораживающим образом в уголках моей памяти не оказалось ответа, как я тут оказался. Дело не только в том, что меня сюда перенесло, а в том, что я даже не терял сознание? Не просыпался, не лежал в снегу. Первые мои воспоминания начинаются с того момента, как я, стоя на ногах, смотрю вдаль. Словно мою жизнь порубили пополам. Будто уже родился во взрослом облике. Здесь. Уже это пахло мистикой. Осознание того, что я оказался в лесу, пришло далеко не сразу. Как мне удалось выжить? Вероятно, это было сочетание слепой удачи, редкого стечения обстоятельств и колоссальных усилий. А может быть, усилий было как раз мало — я инстинктивно старался экономить каждую каплю энергии. Не считая себя мастером выживания, трезвый ум ещё был при мне. Снега было по колено, и каждый шаг давался с трудом.

Моим первым убежищем стала наспех вырытая яма у подножия массивного дерева. В деле использовались ноги, ведь руки могли мгновенно замёрзнуть. Благо штаны не промокли. Белый покров служил мне защитой от пронизывающего ветра, а густые еловые ветви, заваленные сугробами, заменили крышу. Одет я был совершенно не по погоде. Разумеется, на мне была куртка, иначе я мгновенно превратился бы в ледяной экспонат, но её тепла катастрофически не хватало. Лицо не чувствовалось, ноги чесались, дрож был громче мыслей. Чтобы просто заставить себя выйти из укрытия, требовалась вся моя сила воли — настолько яростным был поток ветра. Это немного нелепо, но самое мудрое решение, которое я тогда принял, было укрыть тело еловым лапником для дополнительной теплоизоляции. Именно в таком «рождественском» виде я покинул свою яму. Это был шаг в неизвестность после наспех вырытого убежища. Я не питал надежд развести огонь, но начал методично запасаться строительным материалом. Драгоценные силы необходимо было экономить, поэтому вместо того, чтобы ломать ветки руками — я просто повисал на них всем весом. Что ломалось под моей тяжестью — хорошо, а что нет — оставлял в покое. Без перчаток руки быстро покрылись царапинами, но боль отсутствовала по понятным причинам. Жёсткие и крупные ветви плотнее укрыли яму, а те, что помягче стали лежаком. На этом мои познания в выживании исчерпывались. Страх перед неизвестностью и голодом был велик, но тратить время на панику было непозволительной роскошью. Оказаться здесь в самый разгар зимы было худшим началом из возможных. И это осознание издевательски преследовало меня, насмехаясь над моей бедой.

Глядя назад, может показаться, будто я с первых минут действовал как хладнокровный и умелый выживальщик. Но это неправда. На самом деле вопросы о том, как я здесь оказался и есть ли путь домой, не покидали меня ни на секунду. Мой взгляд гулял между внутренним убежищем и едва видимым бором. Туда было страшно смотреть — в тот момент он был как символ безнадёжности. Но мысли в попытках что-то спланировать поднимали глаза снова, чтобы ухватиться за неуловимый план спасения. Не меньше пугало обстоятельство при котором я мог положиться только на себя. Такое может прочувствовать молодой человек, который привык жить под родительской опекой, а теперь предоставлен сам себе, только хуже. А вдруг тут дикие звери? Пока буря не пройдёт они вряд ли меня найдут, ну а потом?

Однако два важнейших фактора позволили мне продержаться до весны. Первым из них стал Гоша. Лишь спустя время я осознал, какой невероятной удачей была встреча другого человека в этой безмолвной чаще. Мой приятель, которого я вечно буду помнить. Но даже тогда, в момент нашего знакомства, я чувствовал непередаваемую радость. Не только одиночество ушло, но и чувство, что только от меня всё зависит. Облегчение было такое, словно мне больше не придется шевелить и пальцем. Конечно, было понятно, что трудиться ещё предстоит, но чувства — это немного о другом.

Он был таким же растерянным — шёл в неизвестном направлении. В отличие от меня он пытался кого-то окликнуть. В таких обстоятельствах это очевидно было бесполезно, но сработало. Я помахал ему рукой, крикнул в ответ. Он добежал вприпрыжку до моего логова. На его лице было удивление, смешанное с благодарностью за то, что я есть.

Нас стало двое: компания, зажигалка и две головы, работающие над одной задачей. Ситуация перестала казаться безнадёжной. Мы расширили наше пространство для ночлега, подготовили место для костра и, наконец, развели огонь. Его куртка была теплее моей и мы периодически менялись, так мило с его стороны. В кармане у Гоши лежал «орбит» — жевательная резинка, которая могла только раздразнить желудок, но как клейкий материал она могла пригодиться. В добытой коре мы растапливали снег у костра, получая воду. Гоша вспомнил, что еловые иголки используют как приправу или добавку, и вместе понемногу жевали их. Мы не знали, как отреагирует желудок на такое меню, поэтому действовали крайне осторожно, не позволяя себе рисковать.

Первую ночь, как и все остальные, мы провели оперевшись об еловый столб. Это самая неудобная кровать в мире, выдавливающая затылок и позвоночник между лопаток. Сны были обрывистыми и при каждом пробуждении ждал только бесконечный ветропоток, не перестающий громко свистеть. Этот шум и длинные ночи давили на нервы. Глаза часто жгли усталостью. Не хотелось быть эгоистом, но иногда я всё же решался окликать Гошу. Общение с ним делало бессонное время более терпимым. Он рассказывал о своих родных, друзьях, повседневных занятиях. А я в ответ говорил о своих. Иногда даже удавалось посмеяться, но последняя нота смеха всегда отдавала печалью.

Первая неделя прошла под изнурительным голоданием. Вместе с телом страдал и разум, но вместе мы были сильнее. Еловые иголки теперь более смело использовались в пищу, а вкус стал ярче. Днём погода смирялась, но с неба сыпать не прекращало. А ночью всё возвращалось обратно. Затем явился он. Я прозвал его Забинтованным. Его тело было полностью скрыто под слоями бинтов, не оставляя ни единого просвета, а поверх были наброшены лохмотья, совершенно не защищающие от жгучего холода. Когда мы спали, нас разбудили его шаги и звон массивного рюкзака. Вначале это напугало, не знали выглядывать или нет, но решились. Он целенаправленно шёл к нам, зная где мы находимся. Остановился, возвышаясь над нашим ручным углублением. Глаз не было видно, но взгляд был так внимателен, словно от нас что-то требуют. Хранил молчание, игнорируя любые вопросы. Просто вывалил перед нами из своего рюкзака утварь: котелок, топор, корзину и еще несколько полезных предметов. Никакой еды, никакой теплой одежды. Тогда я еще не понимал, насколько расчетлив этот чёрт.

Глаза горели вопросами, а таинственный гость развернулся и ушёл, растворившись в снегопаде и тьме. Сколько бы мы ни звали, он не останавливался. Его шаги были неспешные, но широкие. Вещи были очень полезны и для нас это главное. Но мы чувствовали, что он полон секретов. Благодаря котелку Гоша и я делали отвар из древесной коры – иглы не добавляли. Какой в этом смысл? Их мы и так ели. Топор был остро заточенным, без единой ржавчины. Кора и дрова добывались быстрее и легче.

Следующие дни прошли за масштабным срезанием сучьев. Отдыхали часто, силы берегли, но работали. Топор был один, поэтому пока один был занят интенсивной работой, другой искал податливые ветви, потом менялись ролями. Мы срубали ветви до тех пор, пока их не стало достаточно, чтобы сделать бобровую плотину, что почти и планировалось - только для нас. Периметр был убран от ледяного покрова, вся срубленная хвоя стала шалашом, потом снова вернули белое, плотное покрытие. С тех пор стало теплее, а по ночам тише. Единственное мы заволновались насчёт возможного пожара, или задымления внутреннего пространства, но после нескольких ключевых правок шалаш был готов к использованию. До домашнего уюта было далеко, но жить стало немного легче. Тогда наконец был первый здоровый сон, когда нам удалось выспаться. Мы стали оживлённее, юмор стал проскакивать чаще. Дальше оставалось только планировать как ещё упростить свою жизнь. Гоша стал рассказывать, как летом, когда потеплеет мы сможем отправиться на поиски нашего дома. Энтузиазм стал наградой за наши старания. Но кто знал, что это всего лишь мечты.

Спустя неделю Гоша погиб. Неведомая собакоподобная тварь убила его. Он не успел убежать. Всё произошло так быстро и далеко. Всё сжалось в груди ещё до осознания. В этом мире месяц совместной поддержки очень сближает — я потерял не просто союзника, а друга. Боль обжигала сильнее холода, но каждая слеза на этом морозе причиняла физическую боль. Я остался один в ледяной пустоте. Мне досталась его одежда, за исключением изодранной куртки. И его душа. В этом мире душа остаётся там, где погибла, и если её никто не найдет, то она будет валяться несколько месяцев как ненужный мусор. А после этого срока растворится, перестанет существовать, как и тело. Это грубое неуважение к жизни! Я похоронил Гошу недалеко от нашей базы. Именно тогда я узнал, что душу можно подобрать. Я услышал его голос. Но душа не имеет разума. Слова каждого почившего связаны с его смертью или точнее с самой главной болью и страхом. Подобранная душа наделяет силой в зависимости от того, чего ей не хватало, чтобы спастись, или чего хотела избежать, — с каждой душой немного по-разному. Золотой свет впитался в моё тело, и я услышал:

— Беги, парень, беги, — с тех пор мои ноги стали чуть быстрее, выносливее.

Его смерть стала моим первым уроком о местных тварях. Мы не сталкивались с ними так долго лишь благодаря непогоде и нашей скрытности — мы сидели в своей яме тише воды, ниже травы. Больше людей мне встречать не довелось. С того момента я стал маскировать наше убежище с удвоенной силой, понимая, что сущности тёмного мира теперь знают о моём присутствии. Крики это подтверждали.

Небольшой приобретённый опыт помогал сводить концы с концами, хотя горе пошатывало моё здоровье. Несколько проведённых здесь недель казались вечностью и этого хватило, чтобы стать моей реальностью. В какой-то момент тело перестало слушаться чувства. Душевно стало ничуть не лучше, но вынудить себя трудиться ради выживания становилось всё проще.

Вскоре Забинтованный навестил меня снова. Он никак не отреагировал на то, что я остался один. На этот раз мне было вручено письмо. Это была моя первая нить, связавшая меня с сообществом выживших. У них не было четкой структуры или базы, лишь информационная сеть, советы и взаимовыручка. Лес здесь колоссальных масштабов, и почти никогда выжившие не пересекаются друг с другом. Торговцы выступали в роли посыльных — для них это не стоило ничего, а для нас было спасением. Текст первого послания гласил:

«Одинокий Сын Божий, да охраняет тебя рука Господа. Я, Священник Фиделис фон Ревир, ищу выживших и направляю их на нелёгком пути. Если ты читаешь это, значит, у тебя есть шанс. Суть проста: спокойный ум — твой щит, а наблюдательность — сандалии, что унесут тебя от беды. Не доверяй человеческим очертаниям вдали — скорее всего, это не человек. Сообщество выживших обширно. Пиши, и тебе ответят».

Честно говоря, если бы не эта призрачная связь с другими, я бы точно лишился рассудка. Но, к счастью, меня нашли. С тех пор забинтованный периодически меня навещает.

Как выяснилось позже, Забинтованный был торговцем, и его «щедрость» на деле являлась беспроигрышной инвестицией. Если выживу, он приобретёт постоянного клиента для сделок. Если погибну — он просто заберет свои вещи обратно. Именно так он и пополнял свои запасы: мертвецам инструменты ни к чему. Это было подло, но чертовски эффективно. Забинтованный был первопроходцем в этом деле; остальные, кто последовал его примеру, оказались вне конкуренции, обладая скудным набором вещей. За исключением одной такой же успешной торговки. Они двое как бы бронируют своих покупателей, и после смерти человека имущество достается тому, кто первым установил контакт. Но это далеко не все их секреты, лишь основная система.

Мне Забинтованный поручил задачу добывать смолу из деревьев. Словами он этого не выразил, но через жесты мы нашли общий язык. Приходилось очень много работать, но взамен мне доставались бесценные вещи для главной цели — дожить до весны.

.

.

.

Я отвожу взгляд от чернозёмного пола. Небольшое пламя потрескивало в моей до невозможного скромной землянке, почти обжигая левую щеку. Слишком уж я погрузился в дурные мысли перед сном. Плохая привычка. Нужно ложиться спать.