Тамань

1.

В Тамань я прибыл по служебной надобности. Задача простая, собрать материал о пробуждении народного самосознания. Не секрет, что львиная доля мировых гениев из русской провинции. Менделеев, Гагарин, Ломоносов, Кашпировский и т.д. — все из глухих медвежьих углов.

Ткнулся в одну гостиницу, в другую — мест нет. Что за диво?

Отправился к старому приятелю, однокашнику, мэру Тамани, Еремею Петухову.

— Милый ты мой! — кинулся меня обнимать Еремей. — Сколько зим, сколько лет?!

— Ровно двадцать. А я ведь, друг, уперся рогом в стену. В отелях мест нет. Хоть ночуй на чмошном вокзале.

— Какие отели? Не смеши! У нас со времен Лермонтова ничего не изменилось. Камышовые крыши, изгороди из живого терновника, хотя, что греха таить, интернет завелся. А ты, брат, перебирайся ко мне. Дерябнем ядреной горилки, закусим хохлацким сальцом.

За канувшие в Лету 20 лет Еремей заматерел, в каштановых его волосах остро сквозила проседь. Когда-то он грезил стать президентом РФ, а стал лишь мэром заштатного городка.

Я крепко обнял Еремея. Поцеловал в щеку. Пояснил:

— Напиваться не буду. Мне нужно собирать материал для очередного бестселлера. Поэтому хочу прикоснуться к корням, так сказать, припасть к истокам, к русской почве. Не имею я права коротать вечера в твоей олигархической хате.

— Ты чего? Я же госменеджер. На зарплате. А она — с гулькин хрен. Хочешь, покажу ведомость?

— Лучше сведи меня с настоящим народом.

Еремей задумался:

— Завелся, понимаешь, у нас тут недавно один дед. Звать его Шрами Шлехт. Корректирует бабью судьбу. Жен бизнесменов, бандитов, политиков.

— Экая фамилия!

— В миру он Илья Ильич Гималайский. Родом из Узбекистана. Служил в ВДВ. Награжден грамотами, орденами и медалями. Прошел Афган и Чечню. Ранен навылет. Но, как ты можешь догадаться, не смертельно.

— Да сколько же ему лет? — сощурился я.

Еремей надул щеки:

— Диапазон большой. От сорока до семидесяти. Когда же проводит тренинг — молодеет, подлец, это в хорошем смысле слова, прямо на глазах. А возвращается домой, трансформируется в дремучего старца. И не только! Становится инвалидом. Ноги парализованы. Мочится под себя. Взгляд мутный блуждает. Идиот, да и только.

— За ним кто ухаживает? Сиделки? Родственники?

— Внучка Ася, да внучок Григорий. Гриша, кстати, слепой, на кривых ногах. Ася весьма хороша, тоненькая такая, оса, с балетной талией. А глаза? Озера!

— Вот и сведи меня, — я потер ладони.

— Они сдают только комнату. Хотя мне и не понять, зачем это им нужно. Гонорары Шрами Шлехта с шестью нулями.

— Неужели с шестью?

— Ну, с пятью. Какая разница?! Эко ты зациклен на деньгах!.. А они, эти проклятые деньги, не наша, а американская скрепа. Не будем об этом. И вот еще что — место это нечисто.

— Антисанитария?

— В метафизическом, брат, смысле.

2.

Хибарка на берегу моря, у широкой балки, и впрямь оказалась неказистой. Мазанка с камышовой крышей. Покосившийся дощатый забор, с надетыми, там и сям, трехлитровыми стеклянными банками. Колодец-журавль. Дырявое пугало в неказистом вишневом саде.

Я постучал. Никакого ответа. Толкнул дверь. Со скрипом отворилась.

Под потолком мерцала пыльная лампочка. Под ней же, в инвалидном кресле, сидел дремучий старик. Он меня не заметил. Ни один мускул на его лице не дернулся. Напротив! Я пошатнулся. В нос шибанул запах ядреных фекалий. Уголок прославленного дрессировщика Дурова, да и только.

«Как же он умудряется проводить свои тренинги?!» — охолонуло меня.

— Здравствуйте, Илья Ильич! — прокричал я.

Глаза хозяина еще больше потухли. Хотя куда уж больше? Казалось, он отправился в последнее трансцендентное плавание.

— Добрый вечер, Шрами Шлехт! — фистулой прошептал я.

Старик дернул губой:

— Мне звонили… Ваша комната смежная с этой.

— Как я вам благодарен.

Заглядываю в соседнюю комнату. Пять метров квадратных. Сальная свеча на столе. На полу дерюги. Кованый сундук покрыт лоскутным ковриком. На сундуке почивает Гриша, слепой и кривоногий пострел.

Я растормошил паренька.

— Алло! Доброе утро, Вьетнам!

Он распахнул на меня кипенно белые бельма, испуганно заморгал.

— А? Чаво?

— Я к вам на постой от градоначальника Петухова.

— Мне какое дело? Я еще маленький. Инвалид с детства.

— Как же так?! Ты спишь на сундуке, на коем, думаю, спать предполагается мне.

Мальчик не спеша встал, потянулся. Гулко зевнул.

Облачен в какую-то бумазейную рубашонку. Бос. На ножках держится косо.

Я дружески толкнул его в плечо:

— Ты, карапуз, сменил бы деду памперсы. Амбре, что мышьяк, валит с ног.

Пацан отпрянул:

— Дяденька, не бейте меня! Я хороший.

— Да кто тебя бьет? Смени, негодяй, прокладки.

Гриша захныкал:

— Я слеп, что крот. Придет Аська, она и сменит.

— Сестра, значит? Сколько ж ей лет?

— Осьмнадцать осенью.

— Совсем молодая.

— Вы бы не терялись! Она не замужем.

— Слепой! Я гожусь ей в дедушки.

— Разве это кому-то мешало? — цинично усмехнулся мальчишка. Вот оно поколение Next!

— Кхе-кхе! — громко закашлялся дед.

И тут я услышал прекрасное горловое пенье. Девичье пенье.

«Солнце всходит и заходит,

А в тюрьме моей темно».

— Аська вернулась, — блаженно улыбнулся слепой.

На пороге отчётливо нарисовалась тоненькая фигурка девушки в полосатом приталенном платье.

3.

— Милая моя! — кинулся я к ней со всех ног. — Введите меня в курс дела. Голова идет просто кругом.

Девица по полуноте оборвала песню. Темно-карие ее очи стремительно оглядели меня сверху донизу.

— Здравствуйте, — тихо произнесла Ася.

Странное лицо! Аристократическое, с пухлыми чувственными губами. Уши чуть оттопырены, верный признак нешуточного интеллекта. Нос классической (греческой? римской?) формы. Тонкие ноздри чуть раздуваются. Элитная порода! Голубая кровь. Белая косточка. И в какой глуши!

Я кратко изложил историю своего вояжа. Рассказал о задумке книги. Деликатно намекнул на вопиющее зловоние дедушки.

— Как вы относитесь к аннексии Крыма? — карие глаза барышни как угли сверкнули.

— Какая аннексия? Что вы?! Логическое исправление исторической несправедливости.

Девушка сплюнула на дощатый пол, дикой серной выскочила из дома.

И я вновь услышал ее дивный, казалось, влажный голос: «Солнце всходит и заходит…»

— А место здесь точно нечистое… — пробормотал я.

— Чего изволите? — спросил, прислонясь к дверному косяку, Гриша.

— Кхе-кхе… — услышал я из соседней комнаты.

Заглядываю.

А там молодцевато, будто гвардейский генерал, стоит старик в черном фраке и бабочке с жемчужными блестками. Короткие, а ля Гитлер, усики его серебрятся. Взгляд синих глаз упрям, чистая сталь, пронзает до хребта.

— Значит, мэр Петухов нам свинью подложил? — подмигнул Илья Ильич (это был именно он!).

— Какую свинью? Вы о чем?

Старик достал из кармана фрака кубинскую сигару, откусил кончик, сплюнул, оптимистично щелкнул золотой зажигалкой.

— Ну, не сдаем мы эту комнату, не сдаем! И что, спрашивается, этот градоначальник здесь вынюхивает? Подсылает добровольных шпиков.

— Позвольте! Это переходит рамки… Называть шпиком себя не позволю.

— Будешь сигару?

— Мы уже на «ты»? Я не курю.

Илья Ильич брезгливо оттолкнул ногой в угол инвалидное кресло. Сел на табурет, зычно крикнул:

— Гриша, дезодорируй комнату!

Колченого вбежал сорванец. Щедро попрыскал из пузырька «Ландыш серебристый».

— Довольно! — нахмурился, воскресший почти из праха, пращур.

— Но как? — дернул я кадыком.

— Что как?

— Как вы умудряетесь быть в двух ипостасях?

— Что за ипостаси? — Ильи Ильич иронический дыхнул в меня кубинским дымком.

— Вы же совсем недавно были овощем? И вот на боевом ментальном коне! Смахиваете на отставного титулованного генерала.

— Сам не пойму! — хлопнул себя по лбу старик. — Ты, парень, садись. Только не в инвалидное кресло. Знак, уж поверь мне, скверный.

Я опустился на трехногую табуретку. Приготовился слушать исповедь горячего сердца. Ан исповеди, как таковой и не последовало.

— Женщины… Меня преображают женщины! — прошептал старик. — Точнее, их страдания. Хочешь увидеть сеанс гуртового излечения?

— Гуртового? Это как?

4.

Сеанс проходил в огромном алюминиевом ангаре почему-то с камышовой крышей. Как я потом уточнил, раньше здесь располагалась конюшня легендарной Таманской дивизии. «Какая еще конюшня в век танков и «Катюш»? — озадачился я. Однако вспомнив маршала Буденного на его жирной лошадке, угомонился.

Характерная деталь — в зале не было электрического освещения. Лишь под потолком трещали сальные свечи. Десятки, даже сотни свечей. И кто их так ловко зажигает под потолком? Как бы ни случилось пожара! Камыш, к шаману не ходи, горит как порох. И что несусветная чушь, мастырить крышу из допотопного камыша, когда стены из алюминия?

Я сел сбоку, зорко таращусь на лица клиенток. По лбам и щекам их прыгали затейливые световые пятна. Сотни и сотни фемин. Мне даже стало неловко, что я здесь один, так сказать, мужчина. Сотни инь и всего один ян. Как бы ни быть беде!

Дедушка в черном фраке выскочил что джигит. Гитлеровские усики его, казалось, подросли. Кончики их лихо загнулись вверх как у Сальвадора Дали. Черные, что агаты, глаза озорно сверкнули. Заговорил он нежным баритоном, голос его буквально с первых слов вводил в параноидальный транс.

— Знаете ли вы меня?

Массы заворожено колыхнулись.

— Ты — Шрами Шлехт. Гуру. Наставник. Папа.

— Зачем вы здесь?

— Мы несчастны!

— У вас же есть деньги? Очень много бабла?

— Потому и несчастны.

— Хотите быть нищими?

— Нет!

— Точно?

— Тьфу-тьфу-тьфу!

— Чего ж вы хотите?

— Спаси нас! — истерично взвизгнула бабка, вся унизанная увесистыми брюликами и элитной бижутерией.

— Вас понял. Окей. Даю установку.

Я с нарастающей тревогой глядел на дамские лица. О, как же они в него, в этого гуру, верили!

— Даю, касатки мои, магистральную парадигму, — подмигнул Шрами Шлехт. — Сознание переносится в ваше сердце. Нет ничего кроме сердца. А сердце становится солнцем. Оно источает свет. Оно приносит вам счастье. Источник блаженства именно в вашем сердце. А оно всегда с вами. Вам хорошо. Вам очень хорошо. Вам так хорошо, что хочется поделиться этим чувством с соседом.

Шлехт хлопнул в ладоши.

В бывшей конюшне вспыхнул ослепительный электрический свет.

Свечи же от одного хлопка разом погасли.

От яростных лампочек резало в глазах, тыльной стороной ладони я смахнул слезы. Завертел головой.

Что я увидел?

Где недавние боль, страдания, гнев?!

Где зависть, алчность и, наконец, бес лютой похоти?!

Лишь ангельские нимбы.

Изменился ли я?

Не знаю. Сие великая тайна.

5.

Потом они пели песни, плясали. Песенки, если я не ошибаюсь, распевали на идиш. Или на близкой к этой лексической группе. Может, башкирской. Впрочем, какая разница!

Все это продолжалось часа два или три. Время проносилось стрелой. В итоге же в кудрявую, бараньей шерсти, черкесскую папаху Ильи Ильича полетела солидная мзда. Старуха, древняя грымза, чуть не насквозь унизанная брюликами, швырнула в папаху изумрудную подвеску. Господи, боже мой, да в этой подвеске (колье) весь годовой бюджет Тамани.

Потом мы Ильичом брели какими до буераками, вдоль кривых дощатых заборов.

— Как это у вас получается? — обалдело пробормотал я.

— Какое-то наитие… Накатывает. Накрывает. Девятый вал, цунами, да и только.

— Развод на бабки — это я понимаю. Это в тренде. В бренде. Но как вам удается так молодеть? А потом вновь становиться дедушкой со зловонными памперсами.

— Не ведаю, милок. Обратная метаморфоза уже начинается, — угрюмо пробормотал провинциальный гуру.

И точно! Походка моего спутника становилась все более неуверенной, шаткой. Отросшие гусарские усы стоячком вновь обратились в щеточку Гитлера. Голос утрачивал свою влажную бархатистость. Чем-то даже стал напоминать уханье престарелого филина.

— Когда же следующий концерт?

— Концерт?

— Шоу!.. Не знаю, как и назвать!

— Через неделю. Раньше мне не вернуть форму. А вот ровно через недельку, я восстану из пепла как птица Феникс.

— Вы заронили в меня семена сомнения.

— Какие сомнения?

— Все так непонятно! Мне кажется, я схожу с ума.

— Напротив! Сомнения — путь к мудрости.

Дома Илья Ильич сам себе вложил памперс, сел в инвалидное кресло. Баранью папаху с кэшем и брюликами небрежно швырнул в угол.

Я лег калачиком на сундук. Сквозь лоскутный коврик проступали кованые ребра моего жестокого ложа. Хотя я дико устал, заснуть не мог.

И где, спрашивается, Гриша с Асей?

Что-то в дедушкиной горнице я их не приметил.

Тут я заслышал легкие девичьи шаги. Такие легкие, что их можно было бы спутать с кошачьими.

В окне мелькнула тень.

На цыпочках, в красных носках, я подошел к дверному проему.

И увидел Асю, удаляющуюся с черкесской папахой с щедрой мздой.

«Ах, вот оно что!» — внутренне воскликнул я, хотя еще ничего не было ясно.

Быстро натянув сапожки из кожи горного козла, я последовал за девой. Она по крутой тропинке взобралась на бугорок, потом стала опускать в широкую балку.

Я последовал за ней, схоронился за огромным валуном.

Ася, в своем приталенном полосатом платье, подошла к кромке моря. Пенистая полна мелодично, будто татарские четки, перебрила гальку. Чаек не было. Ни одной! Спрашивается, куда они деваются ночью? И ведь никому нет дела!

Я оперся на мшистый камень, напряг зрение.

На горизонте показался баркас под треугольным парусом.

Вот он уже носом захрустел по гальке. Из утлого суденышка выпрыгнул невысокий, с широкими плечами, мужик, чем-то напоминающий Емельку Пугачева из пушкинской «Капитанской дочки».

— Принесла?

— Здравствуй, Фарид! Держи!

Ася протянула Фариду папаху.

6.

Я ретировался домой, заснуть опять же не мог. Холодели ноги, сердце шарахало на разрыв аорты. Неужели этот карнавал только для передачи бабла? Кому? Может, я влюбился в Асю? В ее полосатое платье? Не похоже… Хотя поет и, наверно, пляшет она отменно.

Рука дернулась к телефону, точнее, к мобиле. Захотелось всё в деталях сообщить мэру Тамани, Еремею Петухову. Однако такой полночный звонок будет выглядеть чистым доносом. И что я могу сообщить? Рассказать о передаче денег? Но кэш передавать в РФ не возбраняется, этим занимаются даже солидные банки и бандиты.

Дедушка похрапывал. Гриши не было. Тут опять мелькнула тень в окне, на пороге моей комнаты появилась Ася.

Сняла через голову полосатое платье.

Я затаился.

Неужели она не знает, что я сплю на кованом сундуке?

На счастье мое стояло полнолуние. Я все видел. О, как же совершенны линии ее тела! Афродита, рожденная из пены морской. Грудь, попка, бедра… О прочем, боясь неоткупного греха, стыдливо умалчиваю.

Ася тихонько подошла к моему лежбищу, села на край сундука, наклонилась, страстно поцеловала в губы.

Волной накрыло меня росистой свежестью.

— Зачем ты это делаешь? — прошептал я.

— Потому, что люблю! — отвечала наяда.

Тут со мной что-то случилось. Точнее, с нижней моей частью. Ну, вы понимаете. Не все вещи стоит называть своими словами. Иначе впадешь в хамское жлобство.

— Иди же ко мне! — страстно прохрипел я.

— Ого! — Ася, не без изумления, скосилась на мою нижнюю часть. — Это потом… А сейчас мы с тобой должны покататься на баркасе. Вставай же!

— Ты хочешь меня утопить? Как Печорина? В отличие от него я чемпион Мытищ по плаванью на боку и на спине.

Ася вздохнула. Подняла свое легкое полосатое платье. Надела. Тихо спросила:

— Ты хотел на нас донести?

— На тебя и Фарида?

— Ты даже запомнил его имя?

— Ну, конечно… Но о чем донести? Побойся бога! Да и что я видел?

— Фарид из Керчи. Он татарин.

В комнату заглянул слепой.

— Сестра, что за шум?

— У нас проблема.

— Все понял! — слепой послюнил палец и снял накладные бельма с чудесных голубых глаз. — Убьем его и бросим с утеса? Как обычно?

— Да кто вы такие?! — возопил я.

— Тише, деда разбудишь! — Ася приложила к моим губам нежный пальчик, я еле сдержался, чтобы не укусить его от безвыходности, от тоски по святой любви.

— Бритвой по горлу и в колодец! — зло прошептал Гриша.

— Не гони лошадей… — задумалась Ася. — Этот писака может нам, ой как, пригодиться.

Отставной слепой смачно сплюнул.

В соседней комнатушке Илья Ильич гулко закашлялся, потом пробасил:

— Пить! Памперсы!

Ася схватила Гришутку за ухо:

— Забыл?! Позаботься о деде.

Я взял Асю за руку:

— Ваше приглашение покататься на шаланде или баркасе остается в силе?

— А то! Только предупреждаю, не распускай руки. Когда время подойдет, я дам тебе знать.

— Заметано… Скажи, почему ты под полосатым платьем ничего не носишь?

— Так гигиеничней. Значит, говоришь, ты мастер спорта по плаванью на боку и спине?

— Пока только кандидат.

— Ух, ты! Значит, аннексию Крыма ты приветствуешь? И это, как ты говорил, лишь исправление несправедливости?

— Да тьфу на аннексию! После дивной трансформации твоего пращура мир для меня перевернулся. Я сомневаюсь во всем. Даже в логике подлого захвата Крыма. В конце концов, изначально он, этот полуостров, принадлежал туркам.

— Ты это искренне?

— На все сто процентов!

— Осторожней, дружок! Если я влюблюсь, то от меня уже будет не отвертеться.