Танцующая Эвридика

Уважение

На углу Фонтанки, где влажный гранит источал запах заброшенных мечтаний и утраченных надежды, сидел Семён Порфирьевич. Он не был праздным — он вдумчиво существовал. Опираясь на старую трость, отполированную временем, он не слушал шум шин или гомон прохожих. Его уши ловили голос — голос Инны Семёновны, психолога, чьи слова, словно античные оракулы, пробивались сквозь треск старенького телефона. Она была его тайной слабостью, его маяком в сумерках души.

— Главная беда брака, Семён Порфирьевич, — вещала она, будто обращаясь к вечности, — не измена, не бедность и даже не быт. Нелюбовь, одетая в презрение. Вот что убивает.

Рядом на скамейке, словно вырезанный из старой фотографии, сидел его друг, Михаил Степанович. Галстук-бабочка, глаза, как у Кафки — тревожные, ищущие. Когда-то он был инженером, чинил механизмы, но жизнь его давно треснула, и он не знал, как её починить.

— Презрение — это ржавчина, — выдохнул он, глядя на реку. — Начинается с маленькой точки. А потом — всё. Не остановить.

К ним, словно тень из другого мира, подошёл Артур Владимирович. Чёрная водолазка, книга Левинаса под мышкой, взгляд, будто он уже видел конец всех историй. Преподаватель философии в вечернем лицее, он имел привычку вторгаться в чужие разговоры, как в незавершённые трактаты.

— О браке говорите? — спросил он, прищурившись. — Ницше предупреждал: не женись, пока не освоил искусство войны. Брак — это битва без оружия. Каждый там — и солдат, и заложник.

Михаил Степанович поднял взгляд, в котором тлела усталость.

— А если любви нет? Только жалость? Или привычка?

Артур склонил голову, словно перед шахматной доской.

— Тогда ты уже проиграл. Любовь — это уважение, облачённое в нежность. Без уважения всё — лишь страх одиночества.

Семён Порфирьевич молча кивнул. Инна Семёновна в его телефоне была больше, чем голос. Она была совестью, облечённой в женскую интонацию. Её слова резали, как скальпель:

— Мужчины боятся быть мужчинами. Боятся ответственности, боятся твёрдости. И становятся мягкими — не от доброты, а от страха.

В этот момент из тени выступила Анна, художница с волосами цвета воронова крыла и звенящей серебристой бижутерией. Она курила, стоя в стороне, и уже минуты три ловила их слова, как эхо.

— Вы, мужчины, вечно всё на нас сваливаете, — сказала она, выпуская дым. — Не уважает, не ценит, пирожки не печёт. А вы себя спросите: за что вас уважать? За то, что сидите тут, как три старца у реки, и философствуете?

Михаил Степанович покраснел, будто его уличили в краже. Артур усмехнулся, словно привык к таким её выпадам. А Семён Порфирьевич, глядя на блики Фонтанки, ответил:

— Уважать — значит видеть в человеке не его победы, а его достоинство. А достоинство — это не зарплата, не титул. Это умение не ползти, когда все вокруг кричат: «Ложись!»

Анна затушила сигарету о край урны, и искры, как звёзды, упали на гранит.

— Красиво говоришь, Семён. Может, ты и вправду философ. Но ответь: ты сам себя уважаешь?

Он замолчал. Телефон в кармане затих — Инна Семёновна закончила эфир. Вода Фонтанки текла, как время, унося его мысли.

— Не всегда, — признался он наконец. — Я ведь... позволял любить себя по остаточному принципу. Не уходил, когда стоило. Ждал чуда, как ребёнок ждёт Новый год, а на дворе — март, и ёлка всё ещё у порога.

Тишина накрыла набережную, как туман. Лишь вдали уличная скрипачка играла Шопена, и её ноты плыли над водой, как воспоминания.

— Вот он, главный вопрос, — сказал Артур, глядя в небо. — Не «любит ли она меня», а «люблю ли я себя, чтобы не жить в неуважении». Вся философия — это вопрос об автономии духа. Кто ты? Тот, кого любят? Или тот, кто стоит, даже если один?

Анна задумчиво посмотрела на него и медленно ушла.

И тут, как в пьесе, на сцену ворвался новый герой — Саша, курьер с рюкзаком и наушниками, в которых пульсировала жизнь. Молодой, ветреный, но с глазами, где ещё горел огонь юности.

— Извините, мужики, — сказал он, снимая один наушник. — О женщинах говорите? Можно я влезу? По-моему, всё просто: кто любит — тот старается. Кто не старается — либо устал, либо врёт.

Артур улыбнулся, как учитель, услышавший истину из уст младенца.

— Это почти Витгенштейн, парень.

— Кто? — переспросил Саша, моргнув.

— Неважно. Ты говоришь сердцем.

Солнце зацепилось за шпиль купеческого дома, и Фонтанка вспыхнула, как зеркало иного мира — мира, где мужчины не жертвы и не хищники, а люди с хребтом и душой. Все замолчали, глядя на реку, будто она могла ответить на их вопросы.

— Ладно, — сказал Михаил Степанович, вставая. — Пойду к Зинаиде.

Он ушёл, слегка сутулясь, но с новой твёрдостью в шаге. Артур двинулся следом, бормоча что-то о Кьеркегоре и свободе. Саша надел наушники, вскочил на велосипед и умчался по своим делам, напевая что-то дерзкое.

А Семён Порфирьевич остался. Сидел, смотрел на реку и думал: «Жизнь — как Фонтанка. Течёт, пока ты уважаешь себя. Забудешь, кто ты — и тонешь, даже если берег в двух шагах».

Он достал телефон, включил запись Инны Семёновны и снова стал слушать. Голос её был как маяк. А река текла.