Танец с яйцами

ДОВРСКИЙ ДЕД. Тролли и люди — в чем разница тут?

ПЕР ГЮНТ. Я ее что-то не вижу.

Взрослые съесть с потрохами хотят,

Малые — мучить, кусаться;

Так вот и наши, лишь дайся я им.

ДОВРСКИЙ ДЕД. Правда, во многом мы схожи

Но и большое различие есть.

Утро есть утро, а вечер —

Вечер всегда. Вот различие в чем:

Там, под сияющим сводом,

Учат: "Самим будь собой, человек!"

В Рондских же скалах иначе:

"Тролль, будь доволен собою самим!"

Генрик Ибсен «ПЕР ГЮНТ»

Перевод с норвежского А. и П. Ганзен

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Загорский, выйди из моей гримерной. Видеть тебя не могу, — с раздражением сказала красивая, но уже в возрасте женщина, сидевшая в кресле за гримерным столиком.

Плотицына Эльвира Витальевна была ведущей актрисой одного московского театра; ее слова относились к мужчине — ведущему актеру того же театра, Загорскому Николаю Петровичу, который с виноватым видом переминался с ноги на ногу за ее спиной, и на отражение которого в зеркале перед собой она гневно смотрела.

— Эля, право, я не знаю, с чего ты так разошлась, я ничего не сделал…

— Ты ничего не сделал?! — прервала оправдания Загорского Плотицына, резко повернувшись к нему; от гнева ее глаза, казалось, искрились. — А что же ты держал Сазонову двумя руками за ручку, гнусно улыбаясь?! А когда меня увидел — сразу отпустил. Сколько же в тебе подлости, Николай! У тебя уже лысина появилась, но все ты никак не успокоишься.

Эльвира Витальевна перевела дух после своей длинной тирады, которую она выпалила одним залпом, и хотела уже продолжить, как в гримерную заглянула помощница художественного руководителя театра Четверухина Татьяна.

— Эльвира Витальевна, Евгений Александрович вас примет через десять минут.

— Спасибо, Таня, — поблагодарила Эльвира Витальевна, улыбнувшись.

Как только дверь за ней закрылась, лицо Эльвиры Витальевны снова сделалось сердитым.

— Всё! Разговор закончен, — вынесла она вердикт понуро стоявшему рядом Николаю Петровичу. — Уходи, у меня нет больше времени на пустые разговоры.

— Устал я от всего этого, Эля — сказал, перед тем как закрыть дверь, Загорский.

— А уж как я устала, — вздохнув, проговорила сама себе Эльвира Витальевна.

Художественный руководитель театра Евгений Александрович Смирнов сидел за письменным столом в своем кабинете. Смирнов, мужчина плотного телосложения, среднего роста, с круглым лицом, с копною темных волос, беспорядочно спадавших по обеим сторонам лба, так, что только середина лба оставалась свободной, с усами и небольшой бородой, в которых были заметны поседевшие волосы, — больше напоминал купцов прошлых веков, чем художественного руководителя театра. Однако, умные, пытливые глаза, спокойная неторопливая речь указывали на то, что первое впечатление было обманчиво. Перешагнувший не так давно пятидесятилетний рубеж, Смирнов находился в том счастливом возрасте для художественного руководителя театра, когда он лишен суетливого желания, свойственного молодым, произвести нечто необычное, завоевать внимание публики, заставить о себе говорить; а может спокойно сосредоточиться как на самом творческом процессе, так и на решении тех сложных многоплановых проблем, коими так богата театральная жизнь.

Кабинет худрука был достаточно просторным, но ничем особо непримечательным, за исключением натюрморта, висевшего на противоположной стене от Евгения Александровича. Яркие и причудливые цвета красок на картине контрастировали с остальными блеклыми красками кабинета. В середине картины преобладали красные цвета, игравшие различными оттенками, — словно красная река, изгибаясь, струилась сверху вниз; слева ее окаймляли оттенки желтого цвета, а справа — бирюзово-зеленого; привычный для натюрмортов стол отсутствовал: и желтый патиссон, и большая бирюзово-синяя бутыль, и разделочная доска, на которой находились красный чугунок и расписная деревянная ложка, прислоненная к нему, — занимали место в центре картины, но ощущения, что все они висят в воздухе, почему-то не было; возможно, потому, что красная река своими контурами напоминала красную матрешку, которая изогнулась правым боком, и невидимой правой рукой держала патиссон и бутыль, а невидимой левой рукой — разделочную доску с чугунком и ложкой; а, может быть, по какой-то другой причине.

За другим столом, перпендикулярно примыкающим к столу художественного руководителя, сидел молодой парень, Данилов Петр — актер, пришедший на собеседование. Собеседование шло уже около пятнадцати минут; Петр уже успел рассказать о своем образовании, о театральном опыте, о родителях, о своих интересах. Евгений Александрович внимательно его слушал и иногда задавал вопросы. Молодой актер ждал от художественного руководителя хоть какого-нибудь проявления поддержки, какого-нибудь ободряющего слова, может быть, шутки, улыбки; но Евгений Александрович держался несколько отстраненно, и это увеличивало опасения Петра, что худрук не собирается его брать, и усиливало его волнение.

— Ну что же, Петр Васильевич, поэзию любите? — спросил Евгений Александрович.

— Да, конечно, — торопливо ответил Петр и слегка покашлял: у него от волнения пересохло в горле. — Я очень люблю стихи.

— Лучше сказать «Поэзию», — подправил Смирнов.

— Да, лучше сказать «Поэзию», — тут же согласился Петр.

— Ну что же, прочтите тогда какое-нибудь стихотворение или отрывок.

— Сидя, можно? Или надо встать?

— Как вам удобно, — ответил Евгений Александрович.

Петр встал, немного отошел от стола, развернулся лицом к художественному руководителю и начал декламировать:

Александр Сергеевич Пушкин. Из Пиндемонти.

Не дорого ценю я громкие права,

От коих не одна кружится голова.

Я не ропщу о том, что отказали боги

Мне в сладкой участи оспоривать налоги

Или мешать царям друг с другом воевать;

И мало горя мне, свободно ли печать

Морочит олухов, иль чуткая цензура

В журнальных замыслах стесняет балагура.

Все это, видите ль, слова, слова, слова

Иные, лучшие, мне дороги права;

Иная, лучшая, потребна мне свобода:

Зависеть от царя, зависеть от народа —

Не все ли нам равно? Бог с ними.

Никому

Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать; для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;

По прихоти своей скитаться здесь и там,

Дивясь божественным природы красотам,

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Трепеща радостно в восторгах умиленья.

Вот счастье! вот права…

Петр закончил и вопросительно посмотрел на Евгения Александровича.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — сказал тот.

Петр присел на свое место.

— Значит, Петр, — в голосе Евгения Александровича звучала нескрываемая ирония, — вы хотите в театре по прихоти своей скитаться здесь и там, и себе лишь самому служить и угождать? Так не получится.

— Да, нет! конечно, нет! Это просто стихотворение я прочел, — смутился Данилов.

— Но раз вы выбрали его, оно вам, наверное, нравится? Так ведь?

— Да, оно мне нравится, конечно, но это не имеет отношения к театру, вернее это не мое отношение к работе в театре.

— Театр — это работа, большой труд, очень большой, — сказал Евгений Александрович.

— Я знаю. Я буду стараться, Евгений Александрович. Я готов упорно работать.

— Ну, хорошо, — после некоторой паузы сказал Евгений Александрович. — Ваши координаты у нас есть. Я обдумаю все, и о моем решении вам сообщат.

— Большое спасибо, — сказал Петр, поднимаясь с места. — До свидания, — Петр неловко поклонился Евгению Александровичу.

— До свидания, — без всяких эмоций ответил тот.

Через пару минут после того, как Данилов Петр вышел, у Евгения Александровича зазвонил мобильник; по номеру обозначившегося телефона он увидел, что звонит Горячев Вячеслав Алексеевич — основной спонсор театра.

— Слушаю, Вячеслав Алексеевич, — сказал Смирнов.

— Здравствуйте, Евгений Александрович. У меня есть вопрос, который я хотел бы обсудить с вами.

— Хорошо, давайте обсудим.

— Это не телефонный разговор. Не могли бы вы, Евгений Александрович, подъехать ко мне сейчас, если у вас, конечно, есть время, чтобы мы могли в спокойной тихой обстановке все обсудить. Машину я пошлю за вами.

За Смирновым в театре был закреплен автомобиль и его личный водитель Саша, но, когда Горячев приглашал его на встречу к себе, он всегда присылал за ним свою машину.

— Хорошо, Вячеслав Алексеевич, — после некоторой паузы сказал Смирнов.

— Спасибо, Евгений Александрович. Костя как подъедет — наберет номер.

— Хорошо.

— Ну все, до встречи.

— До встречи.

«Что это за вопрос, чтобы с такой срочностью его надо было обсуждать?» — подумал Смирнов.

В кабинет заглянула Плотицына.

— Евгений Александрович, можно? — спросила она.

— Да. Проходите, пожалуйста, Эльвира Витальевна.

Плотицына села на то же место, где только что сидел Данилов.

— Евгений Александрович, я собираюсь уволиться из театра, — сообщила Плотицына.

— Что случилось, Эльвира Витальевна? — спокойным голосом без всяких эмоций спросил Смирнов.

— Я не могу оставаться в театре, потому что Загорский меня просто изводит. Сил моих больше нет.

— Дорогая, Эльвира Витальевна, голубушка, — ласковым тягучим голосом сказал Смирнов, — я никак вас не могу отпустить; вы наша ведущая актриса — все здесь держится на вас, на вашем таланте. А вы уходить собрались! Вы что?!

Плотицына начала рассказывать, какие невыносимые страдания она испытывает из-за Загорского, сколько крови он ей испортил — жалобы ее лились бурным потоком. Смирнов терпеливо их слушал, время от времени сочувственно кивая головой. Когда все прегрешения Загорского были перечислены, а все страдания Эльвиры Витальевны — излиты, Евгений Александрович сказал:

— Эльвира Витальевна, я все понял. Я обязательно поговорю с Загорским, а вас я попрошу пока не принимать никаких скороспелых неприемлемых для театра решений. Я вас очень прошу. Я абсолютно уверен, что все образуется. Все будет хорошо.

— Ну, сколько можно терпеть? — сказала Плотицына, но в голосе ее уже чувствовалась успокоенность и умиротворенность. — Право не знаю, как я все это выдержу. (Плотицына вздохнула и сделала паузу). Хорошо, Евгений Александрович, я пока не буду принимать никакого решения: я очень уважаю ваше мнение.

— Вот и договорились, Эльвира Витальевна. Большое вам спасибо за терпение и понимание, что все, что мы здесь делаем, подчинено, прежде всего, интересам театра, — подвел итог беседе Смирнов.

Когда Эльвира Витальевна вышла из кабинета Смирнова, она заметила в коридоре актеров: Сергея Бреева и Свистунова Бориса, которые с ухмылкой смотрели в ее сторону; лицо Эльвиры Витальевны приняло высокомерное выражение, и она с высокоподнятой головой гордо прошагала мимо них.

«Винтиком» и «Шпунтиком» прозвали Бреева и Свистунова в театре. Они были известны своей беспредельной любовью к женскому полу.

— И чего бабе не живется? — сказал Бреев, когда Плотицына удалилась. — У нее есть свой муж, у Загорского — своя жена, но каждый раз она закатывает ему сцены ревности и ходит жаловаться к худруку, — Бреев развел руки, изобразив на лице удивление.

— Ну не каждый раз, Серега. Не преувеличивай. Один раз в сезон. Ну, иногда два раза, — сказал Свистунов.

— Привалило же счастье мужику: ни дома житья нет, ни в театре, — вздохнул Бреев.

— Каждый сам кузнец своего счастья. Головой надо было думать, — с усмешкой заметил Свистунов.

— В таких дела, Боря, центр принятия решений находится совсем в другом месте, — хмыкнул Бреев.

— Это точно, — с улыбкой согласился Боря.