Тап-тап-тап

— Доча! Можно?
Я деликатно постучал в розовую дверь детской.
Это у нас такое негласное правило. Я стучусь, как будто она большая, и может меня не впустить, если не захочет. А она всегда разрешает войти.
— Ну па-а-п... Я играю!
Еще бы! Сам подарил ей на день рождения кукольный домик — настоящее двухэтажное чудо с несколькими комнатами, ванной, гостиной и гаражом. Она могла сидеть на полу часами, разыгрывая бурную жизнь его воображаемых жителей. Ей даже фигурки для этого не требовались — хватало фантазии.
Перед отъездом надо будет подарить ей куклу.
— Слушай, Тома... Я же скоро уеду... Будешь по мне скучать. И я по тебе буду. Давай посидим вместе, книжку почитаем про Алису... Хочешь?
Я снова постучал в дверь — теперь более настойчиво.
Тишина.
Только слышно, как постукивают ее пальцы по пластиковой крыше домика. Тап-тап-тап.
— Тома, я вхожу.
— Папа! Когда я играю, тебе нельзя!
Это что еще за история?
— И с каких же это пор папе нельзя? — спрашиваю нарочито весело, как нечто само собой разумеющееся.
— Сам знаешь!
Ее голос звучал так, как будто я обещал взять дочь на карусели, а сам засел в лаборатории, потерял счет времени и все испортил. Но сейчас-то я тут. И не напортачил. Я рядом с ней. Вот только открыть бы эту чертову розовую дверь.
— Слушай, если ты сердишься из-за того случая с каруселями, я же тебе много раз объяснял! У папы есть дела. И...
— У меня тоже дела!
Только в семь лет можно говорить так твердо и безапелляционно. Весь мир у ее ног. По крайней мере, она так думает.
Снова слышу, как ее пальцы постукивают по стенам пластмассового домика. Тап-тап-тап. Ау! Есть тут кто? Никого нет.
— Слушай, у меня нет времени на твои капризы. Я вхожу.
Дергаю дверь, и она не поддается.
— Доча, ты что, заперлась?
Дурацкий вопрос. Нет у нее на двери ни замка, ни задвижки. Не доросла еще. Вот будет ей лет двенадцать, тогда посмотрим. А пока — я в доме хозяин. Что бы она по этому поводу ни возомнила.
— Я сказала! Тебе! Нельзя!
Надо же. Чем-то подперла дверь. Но чем? Стулом? Наверняка.
— Тома, это уже не игра. Я сейчас рассержусь. И... — Почему бы не соврать? — И, кстати, я уезжаю прямо сейчас. Мы очень долго с тобой не увидимся. Обнимешь папу на прощание?
Если это не сработает, то я прямо не знаю.
— Никуда ты не уедешь.
Снова вот так — без капризов, без слез. Прямолинейно и жестко.
— Доча, это не тебе решать. Такая у меня работа. Слушай, мне жаль, что ты расстроилась, и мне жаль, если это из-за меня. Но я же...
Как же банально это звучит. Но ведь это правда!
— ...Но я же люблю тебя!
Тишина. Тап-тап-тап.
Ладно.
— Тома! Сейчас ты маме объяснишь свое поведение.
— Мама с тобой говорить не будет!
Это почему еще? Я заглянул в спальню:
— Дорогая, слушай, Томка опять чудит. Она...
Жены нет. Ни в спальне, ни в гостиной, ни на кухне. Облазил весь первый этаж — даже в гараж заглянул. Никого.
Я поднялся по гулкой лестнице и снова постучал в розовую дверь.
— Тома! Где мама?
— Ты сказал, что с тобой мне будет хорошо! А маме без тебя плохо!
Что за черт? Да, мы с женой ссоримся иногда... Как все нормальные люди. Да, я слишком много времени провожу в лаборатории, да, мои исследования ей не по душе, порой ругаемся... но про развод мы ни разу не говорили. Даже в шутку. И уж точно не при дочери.
— Тома! Не знаю, куда ушла мама, но когда она придет, то сильно рассердится, если узнает про твое поведение.
— Не узнает!
— Это почему же?
Кажется, она подошла вплотную к двери. Я чувствую ее дыхание.
— Ты ее не интересуешь.
Она сказала это так громко, что я буквально отшатнулся.
— Это... — я растерялся. — ...В каком же смысле?
— Сам виноват. Раньше нужно было думать. Теперь уже ничего не поделаешь.
Ну хватит.
Я бросился к розовой двери и заколотил по ней кулаками:
— Тома! Открывай! Немедленно! Я говорю раз! Я говорю два! Я говорю...
Дверь скрипнула и приотворилась.
Вот так. Что бы там ни говорили детские психологи, иногда пойти напролом очень даже полезно при воспитании. Я открыл дверь.
— Тома, я не сержусь. Давай просто сядем, поговорим и...
Дочери в детской в не было.
Я заглянул под кровать, открыл дверцы шкафа — никого.
— Тома! Ты в прятки решила поиграть? Я...
— Папа, я тут.
Теперь ее голос раздавался откуда-то сверху. И звук. Тап. Тап. Тап.
— Тома?
— Пап. Посмотри вокруг.
— Да посмотрел я уже везде. Если ты решила надо мной подшутить, то это совершенно не...
Я медленно повернулся к двери, которую так долго пытался открыть.
Она была совсем тонкой. И сделанной из розового пластика.
— Папа... Ты говорил, что мне не будет скучно... Когда ты уедешь...
Над ее кроватью не было постеров с лошадками. А письменный стол не завален карандашными рисунками. И он не деревянный. Он был...
Из пластика. Из розового пластика.
А еще из пластика были стены, пол и потолок. Почему я сразу этого не заметил? Даже ставни на окне были...
— Папа, я тут...
Я посмотрел в окно и увидел свою дочь.
Глаз своей дочери.
Она заглядывала в окна моего кукольного домика, словно великанша из сказок, что я читал ей на ночь.
— Ты вспомнил теперь?
И она постучала пальцем по тонкой стене.
Тап. Тап. Тап.
Пап. Пап. Пап.
Я действительно уехал. Надолго — мои исследования заинтересовали слишком серьезных людей. Попрощался с женой. И перед отъездом тайком подарил дочке куклу. Из тех прототипов, над которыми работал в лаборатории. Куклу, в которую можно заложить отпечаток психики человека. Будто делаешь фотографию, и даешь кукле не только свое лицо, но и...
— Тома! – раздался голос моей жены. Далеко-далеко, будто с другого конца Вселенной. — Ужинать!
— Сейчас, мам! — глаз дочери на мгновение отвернулся от окна. — С куклой доиграю!
Я посмотрел на свои ладони. На пальцы. Они были из пластика.
— Папа сказал, что с тобой можно будет играть... И что ты поймешь... — ее огромный глаз моргнул, и в нем блеснула слезинка. В ней я увидел отражение. Свое неподвижное лицо.
— Только папа не объяснил, что такого ты поймешь... — ее голос дрожал.
Она просунула в окно гигантский палец, и я на мгновение ощутил себя Алисой в Стране Чудес. В каком-то смысле, так оно и было.
Я протянул к ней свою маленькую руку, прикоснулся к пальцу и не почувствовал тепла. Ведь я — только кукла с отпечатком памяти хозяина. Но я почувствовал что-то другое.
Я — ее папа — и правда любил ее... Так сильно, что не смог бросить... Что оставил ей часть себя... И даже в этом урезанном миниатюрном виде я все еще чувствую эту любовь. Она ей нужна.
— Вырастешь — поймешь сама, — сказал я. — После ужина книжку почитаем?