ТАРАКАН начало

Глава 1.

Открываю глаза. Зрение какое-то хреновое — видно, как через огромный аквариум, и я как будто сижу внутри аквариума. Свет рассеянный, запахов нет. Кто я? В памяти — девственная чистота: нет абсолютно ничего. Накрывает легкая паника там, где должно быть имя и память о жизни, детстве, коллегах, учебе… Вообще ничего, хотя понятийный аппарат сохранен: я понимаю, что такое «коллеги» и что такое «учеба».

Пытаясь подумать, а что бы мне хотелось сделать прямо сейчас, что я умею, — я почему-то увидел мысленно перед собой молодую женщину в белом открытом платье, бокал какого-то напитка в моей руке и ствол — да, отличный ствол, вороненый «магнум», лежащий в руке как влитой. Открыв глаза, я посмотрел на свою руку… АААА, блядь, не рука — какая-то палочка коричневого цвета с чем-то наподобие детской погремушки на конце: несколько фаланг — не фаланг, сфер — не сфер — на конце моей конечности, и покрыты они редкими волосками. Задрав эту хрень вверх, я зацепил длинный ус или рог, идущий из моей головы. Это блядь что такое? Кто я вообще или что я такое?

Попытавшись перемещаться, я понял, что двигаюсь с нехилой такой скоростью вперед, ничуть не медленнее гепарда или скоростного мотоцикла. Вот опять: что такое «мотик» и кто такой «гепард» — я помню. Двигаясь по огромной шершавой плоскости, я натолкнулся на большую полусферу с блестящей поверхностью, очень привлекательно повеявшую на меня чем-то вроде чувства свежести. И тут я понял, что испытываю дикую жажду — а это, походу, вода. Почему она так странно выглядит, как половинка большой сферы, лежащая на боку, я не стал заморачиваться. Врезавшись лицом (или мордой) в нее, я начал пить. Боже, какой кайф! Как будто три дня по пустыне шел с тяжеленного похмелья, а теперь припал к источнику живительной влаги. Чуть оторвавшись (а оторваться было трудно — поверхностное натяжение нифига не хотело меня отпускать), я понял, что с определенного ракурса могу разглядеть свое отражение в этой капле (или массе, или сфере). Приглядевшись и сделав скидку на особенности моего нынешнего зрения, я похолодел: я, походу, таракан. Классический таракан — шесть лапок, усы, торпедовидное тельце с жесткими надкрыльями, вытаращенные фасеточные глаза и жесткие жвалы с поперечной фиксацией.

С психикой, по ходу, у меня тоже был полный порядок, потому что заморачиваться сильно я не стал. Ну таракан, ну нихрена не помню… Сейчас-то что делать? Жрать. Очень сильно хотелось жрать.

Принюхавшись, я понял, что обоняние у меня — ого-го какое! Я чувствовал далеко впереди медную проволоку, в другой стороне — что-то вроде грязных носков и, наконец, еще немного сбоку — умопомрачительный запах. Так пахла настоящая, свежайшая пармская ветчина с соусом на листке зеленого салата с плотным куском хлеба в основании. Поняв, что преодолеть себя перед этим запахом я не могу, я побежал к нему навстречу.

При забеге меня немного смирило с моим тараканьим бытием то, что мне, похоже, было абсолютно пофигу, по какой поверхности бежать: хоть по горизонтальной, хоть по наклонной, хоть по отвесной. Лапки-погремушечки прекрасно цеплялись и легко отцеплялись на любой поверхности — хоть пористой, хоть глянцевой, хоть какой. Я бежал, а волны запаха накрывали меня, и адреналин тряс в предвкушении того, как я вопьюсь своими жвалами в что-то очень вкусное.

Забежав в огромный лабиринт (кучи всякого хлама), я понял, что не только уровни поверхности, но и уровень освещенности мне теперь в принципе безразличен. Темнота просто меняла окраску окружающего мира с цветной на серо-синюю, и даже в полной темноте я чувствовал себя вполне уверенно.

Пробираясь сквозь хлам и нагромождение каких-то обломков, я приближался к источнику вкусного запаха все ближе и ближе, пока наконец не увидел его в своих запаховых реалиях прямо за этим комком бумаги. И… Что это, нахрен, такое? Впереди, под скосом стены, забившись в угол, сидела маленькая улитка с серебристой раковиной, слизевой башкой с усами и, походу, без глаз. И именно она так умопомрачительно пахла! Это была ни фига не ветчина!

Со злости я на бегу толкнул улитку лапами и, затормозив рядом, попробовал впиться в ее ногу (плоской лепешкой прижатую к полу) своими жвалами. В голове взорвалось:

— ААААА! Блядь, не ешь меня — я несъедобный!

— Это кто сказал?

— Ты что, меня понял?

Разговор не шел в звуковом пространстве — это было как мыслеречь. Слова появлялись в моей голове, но я точно понимал, что мысли эти не мои. Они как будто были окрашены и заполнены по-другому — как будто я думал курсивом, а чужак в моей голове думал другим шрифтом с обратным наклоном.

— Так, похоже, это жрать нельзя. Я не могу съесть то, что мыслит и может страдать. Но пахло по-прежнему умопомрачительно.

— Ты пахнешь так, как пахнет самая вкусная еда в моей жизни.

— Прости, это рефлекс для привлечения жертв. Я пока не разобрался, но пара парней, не заговоривших со мной, а просто прибежавших и попытавшихся куснуть меня, откинули копыта (или лапы — я не знаю), и, по ходу, я ядовитый.

— Хорошо, а перестать так пахнуть ты можешь?

Волна запаха, сносившего мою тараканью башку, сразу исчезла, как отрезало.

— Да, я могу включать феромоновый поток по желанию.

— А еще какие запахи у тебя есть?

— Сейчас попробую, подожди…

Меня накрыло волной страха — необъяснимого и полностью парализующего волю и движения. Затем резко отпустило, а потом пошла волна такого возбуждения, что я понял: несмотря на то, что я насекомое, я хочу спариться с этой улиткой. И похеру, как это возможно в техническом, биологическом и моральном смысле!

Тельце мое затрясло, лапки поджались. Я мысленно проорал:

— Если не выключишь это — я тебя сейчас трахну!

— Так, вот что это такое… Да, разбираться надо еще долго.

Волна возбуждения схлынула так же быстро, как и пришла.

Улитка, перемещаясь мучительно медленно, отползла чуток и проговорила:

— Слушай, раз мы оба не безмозглые убийцы, а типа люди, давай поможем друг другу.

— Подожди, — спросил я, — что ты помнишь о себе?

— Да ничерта я не помню. Помню, что я нифига не слизняк: навыки черчения, работы с компьютером помню, как писать рукой на бумаге помню… А у меня рук нет, жопы нет — я двигаюсь как паралитик. А вижу мир я вообще… Лучше тебе не знать, как я его вижу. Походу, только вибрации движущихся предметов чувствую — как боль в горле, и потом это ощущение накрывает голову и все тело, но зрением это не назвать.

И еще: как жужжащие волчки, я чувствую живых существ. Чуть напрягусь — могу запахи вокруг себя менять: приманивать или отпугивать все вокруг. Я такой калека — далеко не убегу, и меня периодически накрывает нехилая такая паника, почти до беспамятства.

— Помоги мне, брат. Ты ведь тоже нифига не насекомое изначально. Давай поможем друг другу и выясним, какая сволота с нами такое сделала.

— Давай, только мне для начала надо поесть. Тушка тараканья, походу, не может накапливать запас питательных веществ — жрать я хочу как из пушки! И голоден я с самого своего второго тараканьего рождения.

— Сходи чуть севернее от меня. Там, под какими-то листами, должны лежать тушки тех козлов, которые напали на меня сутки назад. Я их приманил и отравил своей слизью.

— Приятного, блин, аппетита!

Перебежав немного по указке улиточного монстра, я обнаружил какого-то червя и, зажмурившись, начал его жевать, втайне надеясь, что это не его жопа, а все-таки голова. Оказалось, неожиданно вкусно — как рулет с яблоками. И, уже не сдерживаясь, я уписал почти треть длины червяка. Остановившись передохнуть, я почувствовал в своей голове, как мягкую перчатку, голосок улитки:

— Вернись, пожалуйста, мне тут крайне неуютно.

Вернувшись, я поджал лапки и то ли лег, то ли сел рядом с улиткой.

— Как мне к тебе обращаться? Имя-то у тебя есть?

Улитка неопределенно повела усами и сказала в моей голове:

— Давай Френк, что ли. Всегда хотел имя простое и четкое. А тебя мне как называть?

— Пока не разберусь в себе, зови командиром или шефом. Хочу настоящее имя вспомнить, а не брать кликуху с ходу.

— Ок, командир. Как решим проблему моего передвижения? Я так понял, что я крайне медленный.

— Попробуй залезть ко мне на спину. Там должны быть жесткие надкрылья или что-то типа того. Только держи себя в руках и не напускай мне всяких твоих феромоновых штучек, чтоб я во время бега не решил тебя съесть или отлюбить.

— Шутник, блин, — обиделся Френк. — Ладно, давай попробуем.

Улитка он был, в принципе, мелкая, и, кряхтя и сопя, все-таки залез ко мне на спину, устроившись там с наибольшим удобством.

Попрыгав, повертевшись на месте, я попросил его подвигаться по моей спине взад-вперед, пока мы не нашли оптимальную позицию, чтоб он не мешал мне двигаться.

— Врубай давай свое видение живых на расстоянии и предупреди, что и как. Так будешь приносить пользу, и мы всех тут разберем на куски, кого встретим.

Пробегая дальше, я понял, что мы в чем-то напоминающем длинный коридор, и, походу, свалка мусора, где окопался Френк, была кучкой в углу. Помещение поражало меня своими размерами, и я, надо сказать, чувствовал себя как та муха, залетевшая в темноте в спортзал. Вот… Анекдоты тоже помню, а все остальное — никак.

В один из моментов, когда мы бежали, мило беседуя с Френком уже несколько часов, он сказал:

— Тормози. Слева чувствую живых. Объектов много — штук десять, но они как будто парят на небольшой высоте в одном объеме и двигаются как-то странно — кругами…

Повернув (как я понял) в комнату из коридора (если угол створа двери я увидеть смог, то объемности моего зрения насекомого для оценки кубатуры помещения не хватало), я подбежал к белому лабораторному столу и по ножке его взбежал наверх.

На плоскости стола стоял кубический аквариум, заполненный темной зеленоватой водой, откуда, по заверению Френка, доносились вибрации небольшой стайки живых. Подойдя к стеклу вплотную, я уставился в толщу воды и сказал:

— Давай, Френк, зондируй. Вдруг они тоже говорящие, типа нас с тобой.

Из глубины воды на меня уставилась маленькая рыбка, похожая на барбуса, только с кроваво-красными глазками. Приоткрыв рот, она стала скрести по стеклу, как будто пытаясь откусить кусок. Из глубины зеленой мути всплыли еще несколько рыбех.

— Шеф, они если и разумные, то, похоже, сбрендили окончательно. Мысли вертятся только вокруг еды, и все это приправлено глухой и слепящей ненавистью ко всему вокруг аквариума. Они хотят вырваться, но не могут.

Шум сзади, где-то на уровне горизонта, и громоподобные голоса:

— Так-так-так, как поживают подопытные номер 4215?

Мы с Френком метнулись в сторону и залезли под столешницу, где нам было комфортно и не видно нас было от слова «совсем».

— Похоже, сейчас наша с тобой ситуация хоть немного, но прояснится, — сказал Френк.

— Давай, улитка, распахни уши (и что там у тебя еще) и слушай.