Таррар

Жорж Перси, барон Кане, хирург 9-ого гусарского полка французской армии, стоя в дверях палаты и наблюдал за тем, как новоприбывший пациент, почти что не жуя, поглощает вот уже шестую порцию стандартного госпитального рациона. Едок был худ, даже истощён, весь страдальческого вида, будь то цыплячий полупрозрачный пушок на голове, тонкие синюшные ноги, торчащие из-под одеяла, папирусная кожа. Выделялся только огромный живот, всё сильнее округляющийся под застиранной рубахой, да рот. О, рот этот был совершенно отдельной темой! Безгубая жабья щель в пол-лица с гнилыми зубами, окружённая рыхлой складчатой кожей дряблых щёк. Эта пасть растягивалась так, что и поверить было сложно: пациент прямо на глазах доктора полностью, не откусывая, запихнул в себя цельный кругляш ржаного хлеба, сверху ещё запив двумя кувшинами молока. Ладно, хоть посуду не проглотил!

Кане опустил взгляд в медицинские бумаги, которые всё это время держал перед собой. "Крайнее истощение" – было выведено торопливым рваным почерком.

– ...ел, ел, да никогда не наедался. А ещё вечно рылся в компостной куче за кухней, искал объедки, – горячо шептал доктору в ухо прибывший с захворавшим сослуживец – молодой темноволосый парнишка с кривой ухмылкой и горящими глазами. – Наряды за других солдат выполнял в обмен на их порции. Даже овёс у коней крал. Его однажды поймали с крысой в зубах... – Кане удивлённо взглянул на мальчишку, – ну лично я не видел, но слышал, да. Жрал больше всех в полку!

– И всё равно настолько истощал? Он же весит не больше ста фунтов*.

Солдатик кивнул.

– Аномалия… – задумчиво покачал головой доктор. Рука его скользнула в карман и нащупала гладкий округлый корпус золотых часов. Он всегда теребил их, пребывая в раздумьях – такая навязчивая привычка.

Кане снова перевёл взгляд на больного. Тот к этому времени уже прикончивший всё съестное, облизывал пальцы и покрасневшими глазами беспокойно оглядывал палату.

– Вы насытились? – спросил Кане у него.

Пациент замялся.

Солдатик, легко хлопнув доктора по плечу, звонко рассмеялся:

– Да что вы, он бы ещё корову слопал, не подавился бы! Таррар всё ещё голоден!

– Это так? – деликатно поинтересовался Кане у Таррара.

– Честно говоря, да... А можно мне... ну, если можно... Ах, месье, месье, ещё бы той замечательной похлёбки, тарелок пять, а лучше шесть!..

Сказать, что Кане удивился – ничего не сказать.

***

Доктор сидел в кресле, заполнял бумаги и исподлобья наблюдал, как Таррар, расположившись на полу у его ног, поглощал яблоки. Целиком, не откусывая и не очищая от листвы.

– Когда отец и матушка прогнали меня из дома – "О, проклятый Таррар, мы не можем тебя прокормить!" – так говорили они, я скитался повсюду с ворами и проститутками. Добрые люди. Всегда кто-то, да делился со мной то куском солонины, то вином или куриными костями. А потом я подрядился выступать на улицах. А что, и народу весело, и мне польза – я ел всё подряд, всё, что мне приносили, – он разобрался с корзиной яблок и взялся за живых угрей, вылавливая их своими паучьими пальцами из глубокого медного таза. Хрусть! Голова верткой рыбины раздавлена чёрными зубами. Таррар с хлюпом втянул всё ещё дергающийся скользкое тело и снова запустил руку в таз. – Камни, бутылочные пробки, зверушек всяких. Ну, и еду мне тоже приносили. Однажды я поспорил с молочником, что выпью два ведра молока. На глаз спорили. Ну, я и выпил.

Кане встал и, распахнув окно, втянул свежий воздух. Таррар вонял. Совершенно нестерпимо, чём-то кислым и протухшим. Во время трапезы этот запах усиливался, и пусть по большей части доктор к этому амбре уже привык, но иногда к горлу всё же подкатывала тошнота. "В чем же причина такого обжорства? – эта мысль не давала Кане покоя. Он принялся блуждать взглядом по черепичным крышам раскинувшегося под госпитальным холмом города. Золотые часы тут же привычно легли в руку, и доктор принялся то открывать их крышечку, то снова с щелчком закрывать.

Он хотел докопаться до истины и вот уже две недели держал Таррара при себе. Позавчера доктор велел накрыть ужин на пятнадцать человек, а затем запустил в столовую своего пациента – тот сожрал всё без остатка: два больших пирога с мясом, два блюда солёного смальца, четыре галлона* лёгкого вина, после чего мгновенно уснул. Прямо под столом. Временами он шумно отрыгивал и посасывал свой большой палец.

На следующий день Кане велел не кормить Таррара до вечера, заперев в палате. Как тот выл, слышал весь госпиталь. На ужин горемыке подали крупного кота. Тот с аппетитом слопал всё, кроме костей, а позже отрыгнул шкуру с остатками шерсти.

Доктор вынырнул из собственных мыслей и обнаружил Таррара молчащим. Пациент не сводил глаз со сверкающих часов, следя за каждым движением Кане, как завороженные.

– Красивые… – благоговейно проговорил он.

Доктор засунул свой талисман обратно в карман жилета.

– Подарок моего покойного батюшки.

– А можно мне их подержать?

– О, прости, но нет.

Таррар заметно сник.

– Ты остановился на том, что выступал на улицах за еду, – подтолкнул его Кане.

– Ну да... А затем я поступил на службу, надеялся, что солдат кормят досыта. Устал шастать по помойкам, знаете ли, – снова продолжил Таррар, и приложился к пузатому кофейнику, – да куда там. Так я ещё никогда не голодал. Ну, вы ж сами видели, что они со мной сделала. Я же скелет!

Кане вернулся в кресло.

– Но ты и тут собираешь отбросы с помоек, друг мой, хоть мы тебя усиленно кормим. Зачем ты сбежал на прошлой неделе? Мне рассказали, что когда тебя нашли, ты дрался с собакой за… что это было, Таррар?

– Это был заяц, месье. Понятия не имею, откуда псина притащила его. Дохлый заяц.

– Эта была падаль. А потом ты пробрался в госпитальную аптеку и съел все припарки. Только подумать!

– О, месье, месье, а что я могу поделать? Я голоден! Я вечно голоден!

Дверь распахнулась, ударившись о стену. В кабинет влетела медицинская сестра, вся растрепанная, раскрасневшаяся.

– Доктор! Августин… Августин пропал!

Кане поднялся со своего места ей на встречу, принял её дрожащие ладони.

– Как пропал? Когда?

– Не знаю когда! Я отдала его сегодня утром матери, она задремала, прямо в палате, рядом с кроваткой, а когда проснулась, малыша уже не было! Мы всё перевернули, всё! Его нет!

– Боже мой… – доктор растерянно мял холодные пальцы сестры. – Может быть, кто-то забрал его на процедуры?

– Нет! – из глаз девушки брызнули слезы. – Мы всех подняли, опросили! Нет!

Таррар, всё так же сидящий на ковре, смачно отрыгнул.

– А… – Кане перевел на него встревоженный взгляд. – Послушай, друг мой, где ты был этим утром?

Хвост последнего угря исчез в безгубой пасти. Таррар причмокнул и поднял свои вечно красные глаза.

– Гулял по саду, месье, – прошамкал он.

– И кто-то тебя видел?

– Не думаю, месье…

Кане почувствовал, как руки сестры задрожали ещё сильнее. Он посмотрел ей в лицо – восковая желтая маска, белые губы и полные ужаса глаза, налитые слезами.

– Это он… – прошептала женщина, а затем зашипела озлобленной змеёй: – Это он! Это ваш уродец!

– Да бросьте… – замялся доктор. – Таррар? Это же не так?..

Тот булькнул как-то странно и отполз.

– Таррар?! – Кане кинул руки сестры и навис над дрожащим пациентом. – Это не так?!

– Не так, месье, о, месье… – промямлил он эхом.

После этого жизни Таррару в госпитале больше не было. Доказать ничего не удалось, но персонал был уверен, что прожорливый негодяй похитил и слопал несчастное дитя, и сколько Кане не защищал его, но против толпы устоять было сложно. Люди и без того призывали доктора отправить эту прорву в психиатрическую лечебницу, не жаловали его и побаивались, а тут и вовсе как с цепи сорвались. Беднягу очень сильно избили санитары. Кто именно – Кане узнать не удалось. Работники прикрывали друг друга. После этого в ночь Таррар исчез без следа. И доктор может подумал бы, что того прикончили втихомолку, но пропали так же и золотые часы, на которые странный пациент давно положил глаз.

***

В следующий раз Кане встретил Таррара двумя годами позже. К доктору прямо домой заявился молодой медбрат и передал тому, что его очень хочет видеть бывший пациент.

Таррар, ещё более худой и немощный, лежал на больничной койке в окружении монахинь, заботящихся о нем. Жизни в нём совсем не осталось. Кожа высохла, обтянув череп, живот сдулся и теперь отвратительными складками свешивался на жёлтые простыни. Ввалившиеся глаза несчастного лихорадочно блестели, будто в них капнули маслом.

Кане приблизился к нему. Знакомая вонь ударила в нос.

– Месье, о, месье… – слабо прохрипел Таррар и тяжело закашлялся. – Вы должны меня спасти.

– Здравствуй, друг мой, – доктор присел на скрипнувшую койку.

Таррар схватил его за руку, слабо сжал.

– Простите меня, умоляю… Я грешен, это мне за грехи мои. Помните ваши часы? Я украл их. И проглотил. Уверен, что это они где-то встали поперёк меня и не хотят выходить. Я умираю!

– Таррар… – попытался остановить его Кане, но тот продолжал, будто не услышав.

– Вы должны извлечь их из меня, месье!

– У тебя туберкулёз, Таррар, – тихо проговорил Кане, сбрасывая с себя его руку. – За часы я тебя прощаю, но они тут ни при чем.

Таррар ещё долго плакался, жаловался на боль, захлебывался кашлем, просил прощения. Доктор покинул больницу только после заката, договорившись с главным врачом, старым знакомым, о том, что после кончины несчастного для вскрытия его тело передадут Кане.

Так и произошло. Вскрытие показало, что пищевод Таррара был неестественно расширен: раздвинув челюсти трупа, доктор увидел просторный канал, тянувшийся до самого желудка, изъязвлённого и занимавшего бо́льшую часть брюшной полости.

Часов доктор так и не нашёл.

_____________________

* 100 фунтов – около 45 кг.

* 4 галлона – около 18 литров.