Таверна смерти

Бордо. Осень. Порт

Дождь моросил уже третий день. Мелкий, противный, как навязчивая мысль. Капли повисли на такелаже кораблей, стекали по бочкам с вином, размазывали грязь на мостовой. В порту пахло рыбой, смолой и дальней дорогой. По набережной шёл одинокий путник, скрывший себя от непогоды широким плащом. Матьё ступал тяжело, ноги сами вдавливали шаг в камень, будто несли неподъемный груз. Плащ промок насквозь, капюшон налип на лицо, перестав таить седую бороду и глубокую складку между бровей. Моряк остановился у фонаря, достал кисет. Пальцы дрожали — от холода или от чего-то другого.

— Эй, дед, — окликнул его грузчик с телеги. — Что тут забыл?

Мужчина поднял голову, и только теперь стал заметен шрам через всю щёку, пересекающий губу, отчего на лице моряка всегда застыла улыбка.

— Таверну, — прокуренный насквозь голос звучал глухо.

— Таверн тут до черта, — раздражённо буркнул тот и плюнул в сторону. — «Якорь» вон там, «Три мачты» за углом.

— Такую, где не задают вопросов.

Грузчик замолк, а затем кивнул на тёмный переулок, уходящий вверх от набережной:

— Иди по Рыбацкой. Увидишь «букву».

— Букву?

— Увидишь, — грузчик дернул вожжи и уехал.

***

Улица Рю-де-Пешёр — узкая, дома почти смыкаются над головой. Свет только из редких окон, но и те мутные, ничего не разобрать. Водостоки хлюпают под ногами. Где-то лает собака. Где-то поёт пьяный матрос — песню на непонятном языке. Матьё останавливается у двери. Вывеска есть. Старая, потрескавшаяся. Букв почти не видно, но одна читается чётко: Т. Это первая буква, или единственная? Под вывеской фонарь. Огонь внутри тёплый, жёлтый, не чета холодному гаму портовых фонарей. Немного помедлив, старик кладет ладонь на старую ручку, что стерта до блеска миллионами ладоней. Он толкает старую дубовую дверь, и та со скрипом открывается. Внутри тепло. Тепло, которого не было три дня под дождем. Пахнет жареным мясом, луком, чесноком, корицей, вином, воском свечей, мокрой шерстью. Чья-то одежда сохнет у камина, и что-то еще... травы? Ладан? Запах старости? Здесь тихо. Не тишина, а именно тихо. Говорят вполголоса, где-то звякнула кружка, справа стукнула дверь на кухню. Кто-то кашлянул. Матьё стоял на пороге. С плаща набежала лужица.

— Закрывай дверь, холод пускаешь!

Голос скрипучий, старушечий, но не злой. У камина, в глубоком кресле, сидит маленькая женщина в чёрном платье и кружевном чепце. В руках спицы, а клубок ниток лежит в корзинке у ног. Вошедший закрыл дверь и снял капюшон. Лицо изрезано ветром и временем. Лет шестьдесят, может, больше. Глаза светлые, выцветшие, как старая морская кость. Шрам через щеку — от сабли. В мочке уха пустая дырочка — когда-то была серьга.

— Проходи, — говорит Агата, не поднимая глаз от вязания. — Садись к огню. Лили, принеси человеку глинтвейн.

Рыжая официантка возникает из ниоткуда. Мужчина не заметил, откуда она взялась. Улыбается ему — улыбка красивая, но глаза холодные, смотрит сквозь него.

— Садитесь вон там, у камина, — защебетала Лили. — Угол свободный.

Матьё сел на указанное место в углу. Спиной к стене — старая привычка. Отсюда видно весь зал: дверь, окна, лестницу наверх, дверь на кухню. В зале человек двадцать. Кто за кружкой, кто за тарелкой. В углу двое играют в кости, негромко переругиваясь. У стойки бармен протирает бокалы — длинные пальцы, спокойные движения. В другом углу сидит монах, читает молитвенник и ест суп. За соседним столом — трое матросов о чем-то спорят, но тихо, не мешая другим. Официантка ставит перед человеком глинтвейн. Пар идёт, пахнет корицей, гвоздикой и чем-то еще... апельсин? Мёд?

— С вас три медяка, — говорит Лили.

Человек лезет за пазуху. Достает кошель. Отсчитывает монеты. Пальцы всё ещё дрожат. Лили смотрит на руки. Потом в лицо:

— Долгая дорога? — спрашивает будто невзначай.

— Долгая.

— Откуда?

— Издалека.

Лили кивает и уходит.

— «Значит, не обиделась», — подумал гость и сделал первый робкий глоток.

***

— Вы историю будете рассказывать или слушать?

Это снова Агата. Она подошла незаметно и встала у его стола, опираясь на клюку. Глаза молодые и острые. Вблизи видно — кожа морщинистая, руки в пятнах, а глаза как у девушки.

— Откуда вы знаете, что я за этим пришёл? — спрашивает человек.

— Все сюда за этим приходят, — послышался голос грузчика.

Агата садится напротив, хотя её и не звали:

— Кто рассказывать, кто слушать. Иные и сами не знают, пока не сядут. А ты знаешь. Я вижу.

— Что видите?

— Груз. У тебя груз на сердце, парень. Тяжелый. Мокрый от дождя и старый, как морское дно. Тащишь его давно.

Моряк молчит, глядя в кружку.

— Расскажешь — легче станет, — говорит Агата. — Не сразу. Но станет. У нас тут так заведено: кто пришёл с грузом, тот уходит без. Слушатели найдутся. Ты не бойся, тут все свои.

Она кивает на зал.

— Вон матросы. Трое. Двое из Бреста, один нормандец. Идут в Вест-Индию, через неделю отплывают. Им всё равно, что слушать, лишь бы про море. Монах тот — отец Жан. Он из Ле-Пюи, идёт в Сантьяго. Паломник. Ему можно всё рассказывать, он под расписку молчит. У стойки бармен, Вельз. Он за двести лет столько наслушался, что его ничем не удивишь. А вон те двое в углу — местные купцы. Пришли сухого вина выпить и новости послушать. Им тоже сойдёт.

— Откуда вы знаете, что я буду рассказывать? — спрашивает человек.

— А ты пришёл не слушать, — говорит Агата. — Ты пришёл сказать. Я такие глаза знаю. Утопленники так на берег смотрят, когда их в последний раз выносит.

Она встает.

— Посиди, погрейся. Как решишься — подними руку, я кивну. Все замолчат и будут слушать. Тут так принято.

Агата уходит в своё кресло у камина. Спицы снова стучат.

Матьё допил глинтвейн и принялся смотреть на огонь.

***

Проходит час. Может, два. За окном стемнело окончательно. Матросы ушли. Пришли новые — двое в кожаных куртках, с виду контрабандисты. Сели в угол, заказали ужин и говорят тихо-тихо, почти без звука. Монах задремал над молитвенником, уронив голову на грудь. Купец у стойки допил вино и ушёл, оставив щедрые чаевые. У Матьё перестали дрожать руки. Внутри тепло, сухо, спокойно. Так спокойно, как не было... он и не помнит, когда такое с ним случалось. В голове прокручивается одно и то же. Картинки. Голоса. Лица. Он зажмуривается — не помогает. Тогда открывает глаза и смотрит на огонь. Лили подходит, подливает глинтвейн. Не спрашивает. Просто ставит новую кружку и уходит. Гость с благодарностью смотрит на нее. Красивая. Очень. Но холодная. Такая холодная, что рядом с ней даже огонь кажется горячее.

— Что ты на меня смотришь? — спрашивает Лили, не оборачиваясь. — Если хочешь познакомиться, сначала историю расскажи.

— Я не за этим.

— А я и не предлагаю, — говорит Лили и исчезает на кухне.

Человек усмехается. Впервые за... сколько? Давно. Поднимает руку. Агата поднимает голову от вязания. Кивает.

И в зале становится тихо. Не постепенно, а сразу. Будто кто-то выключил звук. Контрабандисты замолкают на полуслове. Монах просыпается и смотрит на человека. Бармен перестает тереть бокалы. Даже огонь в камине будто притихает. Моряк чувствует, как все взгляды упираются в него.

— Говори, — говорит Агата. — Мы слушаем.

Человек встает. Медленно. Обводит взглядом зал и начинает.

— Меня зовут Матьё. Или звали. Сейчас уже без разницы. Я родился в Сен-Мало. Слышали такой город? Там камни и море, и люди тверже камней. Отец мой рыбак, утонул, когда мне было десять. Мать умерла от чумы через год. Я остался один. В пятнадцать ушёл в море. Юнгой на торговом судне. Потом матросом. Потом — война. Король против кого-то, я уже не помню кого. Мы грабили испанцев, это я помню. Хорошо грабили. В двадцать уже был пиратом. Настоящим. «Морским дьяволом», как нас называли. У нас был корабль «Месть королевы». Красивое имя, да? Три мачты, двадцать пушек, сорок головорезов на борту. Капитан Ле Корбье, пьяница и зверь, но море любил как женщину. Я был у него первым помощником. Мы брали всё. Испанские галеоны с золотом, португальские невольничьи суда, английских купцов, если попадались. Три года мы были королями западного побережья Африки. Нас боялись от Кабо-Верде до Золотого Берега. А потом…

Матьё замолкает. Пьет глинтвейн. Руки снова дрожат, кружка звенит о зубы.

— Потом мы взяли один корабль. Обычный. Торговый. Шёл из Гвинеи, набитый слоновой костью и перцем. Мы его выследили у берегов Сьерра-Леоне. Ночь, штиль, луна полная. Подошли тихо, взяли на абордаж без единого выстрела. На борту двадцать человек команды и один пассажир. Женщина. Молодая. Красивая. Чёрные волосы, кожа светлая, глаза зеленые. Она сидела в каюте, когда мы ворвались. Смотрела на нас и не боялась. Совсем не боялась. Капитан Ле Корбье вошёл следом. Увидел её. Улыбнулся. Сказал: «Это будет приятное дополнение к грузу». Я стоял у двери и молчал. Я всегда молчал, когда капитан делал такое. Мы все молчали. Потому что Ле Корбье был бешеный, и спорить с ним — смерть. Но в ту ночь что-то пошло не так. Она смотрела на меня. Прямо в глаза. Будто видела насквозь. Будто знала, что я чувствую. Будто говорила: «Ты же не такой, как они. Ты же человек. Помоги». А я стоял и молчал. Капитан подошёл к ней. Взял за подбородок. Повернул лицо к свету:

— Хороша, — сказал. — Продадим в Кадисе. За такую дадут тысячу золотом, не меньше.

И тогда она заговорила. Голос тихий, но в каюте было слышно каждое слово.

— Я не товар, — сказала она. — Я дочь графа де ла Рока. Мой отец заплатит выкуп. В десять раз больше.

Капитан засмеялся.

— Граф де ла Рока? Это который испанец? Мы как раз испанцев и грабим, красавица. Твой отец заплатит выкуп — мне? Или ты думаешь, мы в посольство поведем тебя договариваться?

Она не отвела взгляда.

— Мой отец сожжёт твой корабль. Найдет тебя в любой дыре. И повесит на рее твоего же судна.

Капитан перестал смеяться.

— Умная, — сказал он и ударил её.

Она упала. Ударилась головой об угол стола. Кровь потекла по виску. Я шагнул. Сам не заметил как. Капитан обернулся.

— Ты что, Матьё?

Я остановился. Стою и молчу.

— Хочешь первую? — спросил он и засмеялся снова. — На, пользуйся. Пока мы её везем, можешь развлекаться. Только не испорти товар.

Я посмотрел на неё. Она лежала на полу. Смотрела на меня. В глазах — не страх, не ненависть. В глазах было... разочарование. Она думала, что я другой. А я не другой. Я вышел.

Матьё замолкает надолго. В зале тишина. Даже свечи не потрескивают.

— Что было дальше? — тихо спрашивает монах.

— Дальше... — рассказчик провёл ладонью по лицу. — Дальше мы плыли две недели. Я не заходил в её каюту. Не смотрел в ту сторону. Пил. Пил каждый день, каждую ночь. Матросы смеялись — влюбился, говорят, первый помощник. А я пил. На тринадцатый день мы попали в шторм. Шторм такой, каких я не видел никогда. Вода стояла стеной. Ветер срывал паруса. Корабль трещал. Мы боролись двое суток, потеряли мачту, половину команды смыло за борт. А когда шторм кончился, мы увидели берег. Незнакомый. Скалы, лес, никаких огней. Мы не знали, где мы. Карты не помогали. Компас сошёл с ума — стрелка крутилась как бешеная. Мы встали на якорь. Капитан послал шлюпку на разведку. Из шести человек вернулись трое. Бледные, трясущиеся. Сказали — на берегу город. Мёртвый город. Дома стоят, улицы пустые, в домах — скелеты за столами, будто ели и умерли разом. И тишина. Такая тишина, что уши закладывает. Капитан решил уходить. Но ветра не было. Штиль. Мертвый штиль. Мы простояли три дня. На третий день она вышла на палубу.

— Кто выпустил? — заорал капитан. — Кто открыл каюту?

Никто не открывал. Замок был цел. А она стояла и смотрела на берег.

— Это мои, — сказала она. — Они пришли за мной.

И тогда мы увидели. Из мёртвого города на берегу выходили люди. Вернее, то, что было людьми. Бледные, медленные, в лохмотьях. Они шли к воде. Шли прямо по воде, не тонули, не погружались. Шли к кораблю. Капитан приказал стрелять. Пушки били в упор. Ядра проходили сквозь них. Они не останавливались. Они поднялись на борт. Я не буду рассказывать, что было дальше. Не потому что не помню — помню каждую секунду. А потому что словами это не передать. Крики. Кровь. Тишина, которая наступала после каждого крика. Я выжил. Не знаю как. Спрятался в трюме, за бочками с солониной. Сидел там сутки, двое, трое. Вышел, когда вода кончилась. На корабле не осталось никого. Никого живого. Мёртвые лежали везде. И среди них — капитан. С открытыми глазами, с улыбкой. Я нашел её в каюте. Она сидела в кресле, целая, невредимая. Смотрела на меня.

— Ты не заслужил смерти, — сказала она. — Ты единственный, кто не заслужил. Потому что ты не тронул меня. Потому что ты вышел тогда.

Я стоял и молчал.

— Я дочь не графа, — сказала она. — Я дочь того, что живёт на этом берегу. Мой отец — хозяин мертвых. Он пришёл за мной. А тебя отпускает.

— Куда я пойду? — спросил я. — Корабль разбит. Воды нет. Еды нет.

— Плыви, — сказала она. — Доплывёшь.

И толкнула меня за борт.

Матьё поднял кружку и выпил. Руки уже не дрожали.

— Я плыл трое суток. По волнам, по течению, не знаю как. Вынесло на берег у Кадиса. Полумёртвый, без памяти. Меня нашли рыбаки, выходили. Я прожил после этого тридцать лет. Тридцать лет я ходил по земле, пил, работал, даже женился. Жена умерла, дети выросли и уехали. А я всё носил.

— Что носил? — спрашивает тихо Наа, появляясь из тени; она стояла у столба, подперев плечом дерево, слушая всё это время из мрака.

— Груз. Ту ночь. Её взгляд. Тот момент, когда стоял и молчал, а она на меня смотрела. Я мог заступиться. Мог выстрелить в капитана. Мог открыть дверь и выпустить её. Мог сделать что угодно. Но я стоял и молчал. И она знала. Она видела, что я не такой, как они. И всё равно я ничего не сделал.

— Ты не убивал, — говорит монах. — Ты не насиловал. Ты даже не прикоснулся.

— Я не спас, — сказал Матьё. — Это хуже.

Повисла тишина. Агата поднялась с кресла и подошла к его столу. Хозяйка положила сухую руку моряку на плечо:

— История принята. Ты свободен.

Матьё смотрит на неё непонимающими глазами.

— Как это — свободен?

— А ты проверь. Положи руку на сердце.

Он послушно положил руку на сердце и вдруг его глаза расширились.

— Там... пусто. Легко.

— Груз ушёл. Ты его рассказал. Мы выслушали. Теперь он наш.

— Ваш?

— Не волнуйся, мы справимся. — Агата улыбается беззубым ртом. — У нас тут семь демонов в подчинении. Груз чужой боли — для них как утренняя зарядка.

Лили усмехается из-за стойки. Вельз переворачивает страницу книги. Матьё сидит. Смотрит на свои руки. Они не дрожат.

— Я могу идти?

— Можешь. А можешь остаться. Выпить ещё. Послушать других. Тут до утра ещё много историй будет.

Посетитель встает. Достает кошель.

— Спрячь, — говорит Агата. — Ты заплатил историей. Это дороже золота.

Матьё смотрит на неё. Потом на зал. На монаха, который крестится украдкой. На контрабандистов, которые смотрят на него с уважением. На бармена, который поднимает кружку в молчаливом тосте. На рыжую Лили, которая впервые улыбнулась ему по-настоящему.

— Спасибо…