Тайна

Пол привычно проскользил под ногами едва они, прикрытые носками, ступили на его древенчатую поверхность. Всё дело в краске — она тут какая-то особенно скользкая. Хоть и очень стойкая — за всё время так ни разу и не облупилась и не выцвела. А поводов было много — в этом доме не сказать, чтобы жили спокойные и усидчивые дети. Мы.

А мы с Федькой уже давно не дети. И здесь тоже давно не живём. Но лично мне навыки, полученные на этом полу, пригодились — я прекрасно ориентируюсь по зимнему гололёду.

Солнце вытянутым прямоугольником легло на светлый палас. Палас — это необходимость для тех, кто не отличается особенной двигательной ловкостью. Таких, например, как моя тётя Лида. Она переехала в эту квартиру после нас — когда родители смогли купить новую и в другом городе. И это был не захват — её пришлось ещё и поуговаривать. А теперь она уговаривает всех родственниках при любой удобной возможности приезжать к ней в гости. Как в этот раз. Говорит, что не может долго быть одна — скучно. И не лукавит — не бывает такого, что приезжаешь к тёте Лиде не праздник, а попадаешь на субботник.

Гардероб, треснутый лак на дверцах которого я помню с детства, приоткрыт дальней створкой. Я инстинктивно подхожу ближе, чувствуя стопами уже жесткий ёжик паласа и протягиваю к дверце руку. Та приветливо скрипит мне навстречу. Без задней мысли я прикрываю её — не сказать, чтобы прямо такая аккуратистка, просто чего бы и не навести порядок?

И тут сердце моё разгоняется до таких скоростей, что не хватит места, чтобы дописать этой цифре нули. Потому что из шкафа, как в дурацкой страшилке, выскакивает рука и хватается за мой локоть. Не, когда смотришь фильмы ужасов, всегда и всё знаешь наперёд. А когда простейшая пугалка настигает тебя саму...

Мне повезло, что в роду у меня не было сердечников. И что лет мне пока только двадцать пять. Так что обошлось всего лишь инфарктом попы.

Нет, не в вульгарном смысле. Просто так говорят.

Федька в этот момент перестал притворяться монстром из шкафа и, зашебурщав пластмассовыми вешалками, спрыгнул вниз. Став просто растрёпанным и смеющимся монстром.

— Придурок! — рявкнула я, съездив ему по плечу. Сердце билось ещё в ускоренном темпе, но уже с радостью. С безмерным счастьем, что всё обошлось, и это всего лишь мой тупой брат.

Федька несильно улыбнулся от моего удара, закрываясь, на всякий случай, от следующего. Но я не собиралась его больше бить. Я отходчивая. И мне, если честно, самой стало уже весело — представляю, какой у меня только что был дурацкий вид.

А Федька всё смеялся, охваченный тёплыми лучами вечернего солнца. А потом, задорно глянул на меня:

— Если тебе от этого легче, то я устал там сидеть. Тебя слишком долго не было. А теперь у меня нога из-за тебя затекла.

Он неловко тряхнул правым бедром. Которое я тоже стукнула.

Вообще старших братьев, тем более погодок, обычно называют нелестными эпитетами. Но Федька, как я понимаю, был ещё ничего. Кукол моих не уродовал, не ябедничал и особо не пугал всякими страшилками. Разве что сейчас начал... Но отношения у нас нормальные. Хоть, конечно, мы чаще просто перезваниваемся и кидаем друг другу дурацкие картинки с подписью «это ты», чем реально прямо участвуем в жизнях друг друга.

Федька, наконец, отпускает меня, и в том месте, где он тепло касался, остался холод.

— Ритка, иди помоги селёдку чистить! — раздалось из соседней с комнатой кухни.

— Марго, — процедила я сквозь зубы и направилась на зов.

— Марго — это про холодную королеву, — раздался у меня из-за спины Федькин голос. — Тебе больше идёт Рита.

Я высунула язык, показывая своё отношение к этой форме. Но с родственниками спорить бесполезно. Особенно, когда их много.

Что хорошего в родственных посиделках — это то, что здесь важнее не еда, а сама атмосфера. Когда рассказывают что-то обыденное и, кажется, совсем не значимое. Но это даёт ощущение безопасности — потому что кажется, что в мире не происходит ничего серьёзнее покупки новой корзины для белья или поломавшейся в очередной раз стиралки.

Федька сидит за столом рядом со мной, старательно не ставит локти на него и, кажется, выглядит каким-то уставшим. Кожа на лице бледная, а под глазами коричневатые овалы. Но он всё равно улыбается и вежливо участвует в разговоре. Мне кажется, что он устал. И очень хочется успокоить его. Хотя Федька вроде и не выглядит расстроенным.

— У тебя всё нормально? — спрашиваю я, когда мы остаёмся вдвоём убирать со стола.

— Почему ты спрашиваешь? — кажется, мой вопрос Федьку напугал — он смотрит на меня с неспокойным подозрением.

— Просто, — пожала я плечами, чуть покоробленная.

Федькин взгляд падает вниз. А потом будто поднимается из глубин обратно на меня.

— Не бери в голову, — обнадёживает он. — Всё хорошо.

И так весело подмигивает, что в этом не остаётся сомнений.

Погода на улице стремительно портится — небо сереет, а на окнах появляются мелкие брызги. Какая-то подлая погода. По мне лучше уж нормально разразиться громом и молнией, после которых над посвежевшей улицей расплывётся радуга. Чем вот так — печально и исподтишка. Так что к вечеру мы по-стариковски усаживаемся перед телевизором. Тетя Лида на правах хозяйки включает канал с юмористической передачей для тех, кому за и задрёмывает в кресле. Но на малейшую попытку захватить пульт непременно выныривает из своего сна и, не открывая глаз, бормочет:

— Я смотрю...

Так что мы с Федькой постепенно привыкаем к специфическому юмору и даже местами посмеиваемся.

Квартира, как и остальной мир, погружается в ночь. Тускловатый свет люстры тепло освещает небогатое убранство, а из коридора нас, кажется, поджидает темнота. Не хочется думать, что скоро мне придётся пробираться через неё, чтобы попасть в свою комнату — ту самую, где стоит гардероб. Вернее, когда-то она была нашей общей, но теперь вторая кровать давно на свалке, а оставшуюся свою я уступать не собираюсь. Но Федьке повезло ещё меньше — ему сегодня предстоит ночевать на кухне, потому что теснить тётю Лиду из её комнаты никто не собирается. А теснить меня — себе дороже.

В телевизоре начинается реклама, и Федька тянется, выгибаясь в позвоночнике, отчего низ его футболки выбивается из-под штанов.

— Пошли на балкон? — вдруг он смотрит на меня чуть осоловевшими глазами, и я отчего-то чувствую, что под таким взглядом могу пойти куда угодно.

На балконе — свежо и бодряще. Серая темнота клубится сверху, пробитая только микроскопическими дырочками звёзд. Снизу победить ей не даёт тихий свет фонарей. Который, к сожалению, недостаточен, чтобы отпугнуть хищных комаров. Так что приходится периодически шлёпать себя по голым частям тела.

Федька опирается на перила и заглядывает вверх. Его ровный, как по линейке профиль, становится мечтательным. Уголок губ изгибается в улыбке. Лопатки сходятся, очерчиваясь под футболкой. Я тороплюсь посмотреть на пустой двор.

Федьку годам к тринадцати я почему-то перестала называть братом даже про себя. Просто Федька. Добрый и немного мечтательный парень.

Если честно, тогда он меня злил. Ролевой мужской моделью для меня почему-то был брутальный, уверенный и накаченный мужчина. Самец. Что странно, потому что таких в моём окружении не было. Но злилась я почему-то именно на Федьку. Мне казалось, что он должен быть другим.

Правда, если вдруг ко мне потом подкатывали натуральные представители такого мачизма, я пугалась. Слишком уж агрессивными и неуправляемыми мне казались настоящие, а не те, что в мечтах, самцы. И запах от них зачастую был отвратным. Мечты разбивались о суровую реальность.

Ещё меня очень раздражали Федькины девушки. Даже если они были просто подругами — женским вниманием он никогда обделён не был. И это бесило. А уж последняя его пассия — туповатая красивенькая Алла — вообще туши свет. Хорошо, что Федька её бросил. А она потом распускала про него мерзкие слухи. Встречу ещё — убью.

Федька слишком классный для таких. Он вообще, кажется, для всех слишком классный.

У него поджарая, чуть вытянутая фигура. И плавные, немного кошачьи движения. Чуть-чуть напоминает того индийского актёра, что давно и много танцевал в Болливуде. Разве что лицо светлое — и волосы, и глаза. А вот я на индианку похожа больше — у меня глаза и волосы тёмные. Лучше бы были светлыми — это красивее. Кстати, эта Алла тоже была тёмной. Зараза.

Федька прикрывает глаза и почему-то прикусывает нижнюю губу. Неужели тоже об этой Ал-ле вспомнил?!

— Надо бы нам с тобой чаще встречаться, — открывает глаза и смотрит он на меня. И мне становится тепло, несмотря на так себе погодку.

— Ага, — соглашаюсь я, машинально улыбаясь, и опускаю нос книзу. Сердце у меня предательски подпрыгивает и разливается теплом.

— Замёрзла? — запоздало спрашивает Федька и, не дожидаясь моего ответа, вдруг подходит сзади и почти обнимает со спины, кладя большие ладони на парапет. Осторожно укладывая подбородок у меня на плече.

У меня второй раз за день едва не останавливается сердце.

Мыслей в голове нет — они вернутся попозже, когда мы зайдём обратно в комнату. А пока просто смутное, непонятное ощущение, заставляющее краснеть щёки.

- А ты когда-нибудь думала, что будет, если спрыгнуть с пятого этажа?

От неожиданности я так выворачиваю к Федьке шею, что она хрустит, и я не уверена, что теперь повернётся обратно.

- Кажется, ведь совсем не высоко... Вот если этажа с седьмого, тогда да... С девятого - почти без вариантов. А уж с высоток...

Федькин голос звучит до неприличия спокойно и ровно. Мне даже не верится, что этим голосом он говорит такие жутковатые вещи. Пытаюсь вывернуться в нему, но его хватка на моём теле вдруг становится просто железной. При всём желании я не могу пошевелиться, будто меня настиг сонный паралич. Сердце ухается к горлу.

Но не успеваю я на сознательном уровне испугаться, как руки Федьки ослабевают. Я испуганной кошкой ныряю в бок и ударяюсь плечом о край кирпичной кладки. А Федька смотрит на меня немигающим взглядом. С гипсовой улыбкой, от которой почему-то синяки под его глазами видны особенно хорошо.

- Испугалась? - Федька моргает и лицо его снова становится нормальным. - Извини, я пошутил.

- Ну и шутки у тебя, придурок! - голос меня не слушается - он чужой и дрожащий.

А Федька пожимает плечами и снова выглядывает наружу.

- Красивая сегодня луна... - тянет он, и мне даже начинает казаться, что пару минут назад всё было понарошку и мне привиделось.

- Да помереть можно, - буркнула я, делая шаг от стены.

Потом Федька говорит о сессии, о новой музыкальной группе, которую мне нужно обязательно послушать, о книжке, которую он не так давно читал. У него всё это выходит так легко и плавно, что я сама собой успокаиваюсь. И думаю о том, что странные мысли посещают, наверное, каждого. Фрейд или кто там давно это открыли.

Когда всё-таки приходится возвращаться — комары вконец озверели — и снова усаживаться перед телевизором, я уже не слежу за сюжетом. А полностью и безоговорочно погружаюсь в мысли.

Всё-таки подобные чувства не возникают у нормальных людей. Поняла я это давно и изо всех сил убедила себя, что ничего такого нет. Просто у меня неудачная личная жизнь, поэтому мозг пытается отыскать какую-нибудь причину на это. Чем признать, что я страшная, тупая и без обаяния.

Просто мой мозг выдумывает мне чувство как защиту от осознания неприятной реальности. Мозг ещё и не на такое способен — я читала.

Так что мне не нравится Федька. Он мне просто не может нравиться — в силу простой природы — она защищается от инцеста. У меня лишь сенсорный голод, экзистенциальный кризис и избыток свободного времени, чтобы о таком думать. Но брат мне не нравится.

Не нравится, как он смеётся, демонстрируя крупные, белые зубы. И как в порыве смеха бухает ладонь мне на бедро. И как шикает, убаюкивающе, на тётю Лиду, периодически просыпающуюся в своём кресле.

Мне не нравится. Он просто мой брат.

А может, он что-то подозревает? От того и его странные мысли о пятых этажах. От этой возможности у меня пересыхает в горле.

***

Кровать, хоть и отвычная, всё равно удобная. Моё тело, кажется, запомнило все изгибы и острые углы этого матраса, который никогда не меняли, и теперь вспоминало. И я будто становилась моложе и меньше. И у меня ещё не было в жизни проблем. Меня убаюкивают разные ощущения. То, как весело и приятно прошёл сегодняшний вечер. Если не заострять внимание на том, что объективно он был обычным и даже скучноватым, не обращать внимания на истинную причину, то всё нормально. Тепло обхватывает тело, погружая разум в безопасность.

За стеной слышится скрип пружин — это Федька ещё не спит. Ворочается. Я уже задрёмываю. И только думаю о том, что он рядом. А потом уплываю в сон. За который утром будет очень стыдно. Но пока — приятный и даже счастливый. Разве что перемежающийся каким-то тревожным скрипом в груди.

***

Наверное, пора бы нам уже и честь знать. Нет, тётя Лида ничего не говорит, но обычно мы не задерживаемся у неё больше, чем на пару дней. А теперь будто каждый из нас не хочет уезжать. И даже заговаривать об этом.

Эту неделю мы проводим весело. Как дураки и бездельники, но весело. Наперегонки моем деревянный пол. Периодически дерёмся мокрыми тряпками. Федька, зараза всё чаще побеждает, шлёпая меня мокротой по мягкому месту, а то и как-то хитро переваливая через локоть, чтобы я могла только дёргаться и лягать воздух. Засиживаемся до самой ночи, играя в дурацкую «виселицу». Ищем, где в магазине тот самый тёти Лидин творог, потому что есть все, кроме него. И вообще я всё чаще забываю, что Федька мой брат. Если честно, уже представляю его просто другом. Или не просто...

Больше необычных разговоров Федька не заводил, и это окончательно меня успокоило.

***

Сегодня к тёте Лиде пришли гости — добрые, но немного пронырливые соседки. Которые поохали над моей худобой, сообщили Федьке, какой он стал красавец, и дежурно поинтересовались здоровьем родителей. Видимо, мы оказались не очень интересными, так что соседки во главе с тётей Лидой перешли к обсуждению более насущных тем — у кого и где сильнее «стреляет». Кажется, тётя Тоня выходила в лидеры, изгибаясь гипнотизированной змеёй, что показать, где именно под лопаткой у неё тянет. Так оставлять не собиралась этого Нина Андреевна, которая, дабы продемонстрировать распухшую коленку, закинула её примерно на уровень тёти Лидиного плеча.

Вообще-то это было забавно. Настолько, что всё было написано на наших с Федькой лицах. Видимо, потому тётя Лида и выпроводила нас, сказав, что нечего молодёжи про стариковские болячки слушать. Возможно, у неё был припасён какой-то тайный приём для этой схватки болячек, а при нас использовать его не хотелось.

Ладно. Есть вещи, не предназначенные для средних умов.

По скрипучему коридору я прошла в ближайшую комнату — свою, где я сегодня ночевала и где Федька довёл меня до инфаркта попы. И бухнулась на застеленную кровать. Пружины под ней скрипнули, мягко качнув меня почти что в воздух. Федька, как ни странно, зашёл вместе со мной и бухнулся рядом.

Вроде и ладно... Но меня сковала волна смущения. Нет, чувства свои можно успешно подавлять. Но только если через них к тебе будто не пролезают с другой стороны.

Конечно, можно было бы найти спасение в телефоне: в любой непонятной ситуации доставай гаджет и делай вид, что решаешь крайне важную задачу — это все знают. Но как-то вся эта морально устаревшая обстановка совсем не сочетается со смартфонами. И использовать их здесь — что-то на манер кощунства. Особенно если прекрасно знаешь, что симпатизируешь своему брату.

— Твоё место — в шкафу, — фыркнула я на него, чтобы прервать тишину, и указывая рукой в нужную сторону. Он, кажется, согласен со мной не был. Потому что перехватил мою ладонь (по ней сразу побежали предательские мурашки) и как-то хитро изогнул вокруг моей талии. Так что теперь я почти у него в объятиях.

Конечно, понимаю, что для него это всего лишь игра... Но сердце всё равно ускоряет свой ход. И хочется подольше оставаться в таком положении. Чтобы чувствовать его тепло и тело. И чтобы представить, что это не просто игра.

— Тогда твоё место — под одеялом, — его жаркий шёпот колыхнулся по шее. И не успела я понять смысла сказанного, как Федька навалился на меня сбоку. Я оказалась вдавленной в скрипнувший матрас. Инстинктивно прислушалась — кухня всего лишь через тонкую стенку. Но там продолжался весёлый разговор.

А на мне сверху, придавливая, оказалось тяжёлое тело. Которое совсем не спешило отстраняться. Тяжёлое дыхание упиралось мне в ухо.

Сердце моё от этого совершенно неожиданно подпрыгнуло и бухнуло ниже в тело. А тело показалось очень чувствительным. Ощущающим и мягкость одеяла, и Федьку сверху. И образы в голове. Образы, заставляющие дышать жаднее.

Федька, кажется, не оставил своего замысла, и через пару минут оказался совсем сверху. Прижав мои запястья руками и нависая прямо над моим лицом.

Федька совсем близко. Щёки его порозовели. Глаза прищурены и блестят. Губы растянуты в непонятной улыбке. А его вес чувствуется на моём теле. Дыхание Федьки отяжелело, стало долгим. И у меня от этого свело в промежности, а потом ускорился там пульс.

Нет, это уже слишком.

Я принялась елозить, чтобы высвободиться, но Федькина хватка стала от этого только крепче, а в потемневших зрачках будто мелькнула злость. Мне пришлось расслабиться, ощущая, как странная волна пробирает по телу. А Федька, кажется взрыкивает. И я чувствую его движение вверх по телу. И твёрдый пах, кажется, нетерпеливо упирающихся мне в живот.

Голоса с кухни обостряются. Они смеются. Я лежу под Федькой и его стояком и сама чувствую, как горю изнутри.

Он дёргает мои руки выше, сжимает сильнее, хотя и я не думаю сопротивляться. А потом его лицо, наконец, опускается ниже и мы впиваемся друг в друга губами.

Моё тело будто подбирается, усиливая контакт с Федькиным. И по венам стремится нетерпение. Заставляет ёрзать и извиваться. А голову не отпускает мысль, что совсем рядом люди, и если они всё это увидят... Но страх только обостряет чувства.

Федька цепляется за моё платье и безжалостно тянет вверх. Подол перерезает мне бёдра, приходится шевелиться самой, чтобы от него избавиться. Федька одним движением смахивает футболку. Цепляется, гремя пуговицей, в пояс джинс и стягивает их вместе с трусами. Я вижу налитую красным круглую головку члена и стоящие дыбом паховые волосы.

Федька дёргает с меня лифчик, так чтобы оголилась грудь, и цепляется в трусы, стягивая их.

У меня от всего этого по коже, не переставая, бегут мурашки. И я начинаю хвататься за края одеяла, дёргая их. Федька, кажется, меня понимает — он тоже не может не слышать гомона тёть Лидиных подружаек. И пусть нас это не спасёт, но он всё равно выдёргивает одеяло и накрывает нас сверху.

Времени особого нет. Только вцепиться Федьке в плечи. Только ощутить, как твердый член ищет дорогу между бёдер. Только почувствовать, как припухшие губы раздвигаются под его давлением. И ощутить, как стенки влагалища принимают твёрдость, посылая по телу первые волны настоящего удовольствия.

Федька начинает двигаться сразу, и я первым делом слышу торопливый, влажный звук. Ускоряющийся с каждым движением. Которые ощутимо бьют мне по бёдрам.

Федькино дыхание сбито. Жаркие губы упираются мне то в плечо, то в шею. Надо мной прыгает белый потолок и светлая макушка. Внутри завязывает узлом. Дышать самой становится тяжело. Но Федькин вес на мне приятен, и пусть только попробует отстраниться.

Его член влажно толкается внутри, задевая самые нужные точки. Я едва сдерживаю стоны, цепляясь Федьке в спину. Жарко. Очень жарко. И гомон голосов отдаляется на дальний план.

Его движения становятся рваными и сильными. Внутри меня начинает свербить. Дышать всё труднее. Я зажмуриваюсь, ощущая Федькин член очень большим. И проникающим всё глубже. До боли стискиваю бёдра, и клитор отдаёт первой волной разрядки.

Федька останавливается, и всё моё тело протестует этому, почти что ноет. Замирает. А Федька вдруг начинает двигаться с удвоенной силой, доводя меня до исступления.

У меня всё-таки не получается сдержаться, и несколько стонов прорываются через сомкнутые зубы. А вместе с ними вагина без моего участия сжимается и почти разрывается оргазмом. Несколько особенно сильных и глубоких движений Федьки, и меня заливает его тёплой спермой. Так, что она чувствуется и внутри, и снаружи, на губах и лобке. В нос резко бьёт запах тёплого пота.

Федька тоже дышит через рот. А как только глаза его собираются в фокусе, он косится на стену. Я тоже затихаю. Сердце ещё сладко ноет, а лёгкая опасность добавляет в счастье привкус адреналина. Кажется, они там даже ни о чём не подозревают.

Теперь надо бы бесшумно одеться — будет обидно, если тётя Лида вспомнит о нас, застав за процессом натягивания трусов. Хотя это уже не очень и пугает. Самое страшное — позади.

Потные и красные, мы всё-таки облачаемся. Я приглаживаю волосы и даже думать не хочу, как сильно они растрепались. А Федька подпрыгивает, рывком застёгивая ширинку.

Тут в дверях, как в плохом кино появляется тётя Лида. Она явно взяла курс на гардероб — видимо, хотела что-то показать своим подружайкам, следующим, как охрана, позади неё. Все они замирают, явно не ожидавшие, что мы с Федькой торчим здесь.

Тётя Лида окидывает осуждающим взглядом сначала меня. Потом Федьку. Мы с ним как по команде синхронно замираем, боясь пошевелиться.

Тётя Лида упирает руки в боки и строго сводит тёмные брови на переносице. Дело пахнет керосином, и сейчас взорвётся.

— Ритка, паразитка! — выдаёт тётя Лида гневное. — Ты чего, лентяйка такая, даже кровать с утра ещё не заправила!

Тётя Тоня и Нина Андреевна согласно-осуждающе кивают ей в тон.

Мы с Федькой, не сдержавшись, коротко переглядываемся, едва-едва сдерживая улыбки.

— Сейчас уберу, — превозмогая нервное хихиканье, отвечаю я.

— Она не Ритка, — вдруг по-деловому отзывается Федька, переманивая на себя внимание трёх подруг. — Она Марго.

Подруги не придают этому никакого внимания и под тёти Лидиным руководством начинают рыться в гардеробе. А мы с Федькой наскоро расправляем смятую простынь и сбитое комом одеяло.

Мягкое ощущение тайны окутывает нас двоих. А потом мы незаметно выскальзываем из комнаты, наполненной тётями, которым далеко не всё нужно знать.

***

Равнодушные гудки ввинчивались мне в мозг с левой стороны - там, где я прижимала равнодушный телефон. Он, конечно, не гармонировал с обстановкой этой старой квартиры, но мне сейчас было не до гармонии. Мне нужно услышать Федькин голос. Одно его "алло", и у меня гора рухнет с плеч. Но вместо этого гора наполнялась равнодушием слившихся гудков. А потом оборвалась сообщением о том, что абонент не абонент.

Даже тётя Лида, которая всегда и во всём старалась держать хвост пистолетом и всех успокаивать, будто треснула взглядом вниз. Поняла, что и в этот раз брат мне не ответил. Не отвечал он и ей. И маме с папой. Собственно, поэтому мама сегодня пошла писать заявление в полицию, папа опять поехал к нему на работу, а я, обойдя вместе с ними его друзей и бывших, поехала сюда. Где особенно внимательно вглядывалась в крыши домов.

У меня протяжно заныло и потянуло в низу живота. И опять подступила к горлу эта противная пустая тошнота. От стресса, наверное.

Через открытое окно комнату разрезает сирена скорой помощи. Такая противная и близкая. Так медленно и не хотя уезжающая от дома. И всё равно отдающаяся в ушах.

Хочется их заткнуть. Хочется её не слышать. И не думать о том, сколько у меня уже длится задержка.