Тайна академии Вайпер-Холл

Я никогда не верил в судьбу. В эти дурацкие штуки про знаки свыше, про то, что Вселенная посылает нам предупреждения или, наоборот, одобрение. Я верил в код. В алгоритмы. В железную логику причинно-следственных связей. Если нажать Enter — запустится процесс. Если ввести верные данные — получишь верный результат. Все просто. Все предсказуемо.

Но сейчас, глядя на то, как дождь методично заливает лобовое стекло моего «Форда», я впервые в жизни подумал: а не плюнула ли на меня та самая Вселенная? Не решила ли она показать мне средним пальцем всю иронию моего существования?

Я сижу в машине, которой больше лет, чем мне самому. Ее кузов помят, краска облупилась, а двигатель звучит так, будто внутри него поселилась астматическая белка с тяжелой формой бронхита. Ремень безопасности больно впивается в ключицу, потому что механизм заедает уже лет десять, и, если дернуть слишком сильно, он просто заклинивает намертво. Печка еле греет, и от этого в салоне влажно и холодно, как в склепе. Мои пальцы, лежащие на руле, побелели от холода, хотя на мне толстая толстовка с капюшоном, которую Ави купила мне на распродаже два года назад. «Эли, она тебе великовата, но ты вырастешь!» — сказала она тогда, смеясь. Я не вырос. Толстовка все так же велика.

А напротив меня, по ту сторону кованых ворот, сияет Вайпер-Холл.

Знаете, как выглядят замки в диснеевских мультфильмах? Вот это — их злой, надменный, но безумно дорогой брат-близнец. Шпили острые, как иглы, уходят прямо в свинцовое небо, пронзая низкие тучи. Гранит ступеней отполирован тысячами ног, обутых в туфли, каждая пара которых стоит больше, чем моя машина вместе взятая, включая запасное колесо, которого у меня нет. Окна огромные, в человеческий рост, и за ними угадываются люстры, размером с мою бывшую школьную столовую.

Я смотрю на это великолепие и чувствую, как внутри меня разрастается холодная, липкая пустота. Она не имеет ничего общего с температурой за бортом. Это пустота осознания того, что я здесь — чужой. Я всегда буду чужим.

Вот подъезжает «Порше». Он не едет — он стелется, урчит сыто и довольно, как огромный кот, которого только что накормили лососем. Дверца открывается, и оттуда выплывает парень. На нем пальто, которое, судя по крою, шил личный портной его папаши в Лондоне. Он даже не смотрит на охранника — просто кивает, даже не поворачивая головы. Охранник, здоровенный мужик с квадратной челюстью, улыбается ему, как любимому племяннику. Парень проходит сквозь вертушку, даже не замедляя шага. Он дома.

Следом — «Ламборгини». Низкая, хищная, ядовито-желтая, как оса-переросток. Из нее выпархивает девушка. Тоненькая, как тростинка, в короткой юбке, хотя на дворе ноябрь. Ей, видимо, плевать на холод. Или у неё пальто с подогревом. У нее волосы цвета воронова крыла рассыпаются по плечам, и она смеется в телефон, даже не прикрывая рот рукой. Звонко, уверенно, так, как смеются люди, которые никогда в жизни не считали копейку до зарплаты.

«Порше» и «Ламборгини». Бэтмобили для тех, кому не надо спасать мир, потому что их мир и так уже идеален.

А я сижу в своем корыте.

Я специально припарковался подальше, у самого съезда на трассу, где асфальт уже переходит в разбитую бетонку. Отсюда академия видна как на ладони. Весь этот пафос, вся эта показуха. Мне нужно было увидеть это своими глазами. Понять, куда я влезаю.

Охрана у ворот заметила меня минут десять назад. Один из них, молодой, с брезгливым выражением лица, уже дважды прошелся взглядом по моему «Форду». Он смотрит на него так, будто это не машина, а груда металлолома, которую забыли вывезти на свалку. Он косится на номера — местные, но старые, с потертой краской. Потом переводит взгляд на меня. Я вижу этот взгляд даже сквозь пелену дождя. В нем читается все: «Ты кто такой? Ты что здесь забыл? У тебя тут что, предки учатся? Может, ремонтник? Сантехник? Электрик?»

Я отворачиваюсь. Смотрю на дворники.

Они дергаются по стеклу туда-сюда, туда-сюда. Монотонно. Уныло. Этот звук — единственное, что заполняет тишину в салоне. Скрип-шорх, скрип-шорх. Резина по стеклу. Вода не успевает исчезнуть — она просто размазывается в мутную пелену. Мир за окном плывет, теряет очертания. Огни академии расплываются в желтые и белые кляксы.

Скрип-шорх. Скрип-шорх.

Я никогда не завидовал. Это бесполезное чувство. Зависть — это признание собственного бессилия. А я не бессилен. Я просто беден. Это разные вещи. Но сейчас, глядя на этот сияющий гранит и на то, как охранник скалится владельцу «Порше», я чувствую что-то очень похожее на тошноту. Это не зависть. Это брезгливость пополам с отчаянием. Мне придется войти туда. Мне придется улыбаться этим людям. Мне придется делать вид, что я один из них, или, по крайней мере, достоин находиться рядом.

Я сжимаю руль сильнее. Кожаный чехол протерся до дыр, и под пальцами — холодный пластик.

Скрип-шорх. Скрип-шорх.

Авианна звонила мне отсюда. Год назад. Она стояла, наверное, на этих самых ступенях, смотрела на эти шпили и говорила: «Эл, ты не представляешь, как здесь красиво! Тут такие библиотеки, такие профессора! Я обязательно добьюсь всего. Я вытащу нас, обещаю».

Она вытащила. Себя — на тот свет. А меня — сюда, чтобы я смотрел на дергающиеся дворники и слушал этот дурацкий скрип.

В желтой «Ламборгини» снова открывается дверца. Девушка, видимо, что-то забыла. Она нагибается, и охранник у ворот буквально вытягивается в струнку, чтобы лучше рассмотреть. Она выпрямляется, поправляет сумку на плече и снова смеется.

Девушка из желтой «Ламборгини» наконец захлопывает дверцу и уплывает в сторону входа, даже не взглянув на охранника. Ее смех еще какое-то время висит в воздухе, смешиваясь с шумом дождя. Я провожаю ее взглядом. Легкая. Беззаботная. Уверенная, что завтра будет точно таким же, как сегодня, а послезавтра — еще лучше.

Я отворачиваюсь. Мне плевать на нее. На них всех.

Скрип-шорх. Скрип-шорх.

Моя рука сама тянется к бардачку. Я знаю, что там лежит. Я трогал этот конверт тысячу раз за последние полгода. До дыр истер. До прозрачности. Но каждый раз, когда я его открываю, внутри что-то обрывается. Как будто я снова стою на краю обрыва и смотрю вниз.

Бардачок открывается с жалобным скрипом. Внутри — хлам: старые чеки, салфетки из фастфуда, сломанная авторучка, которую я все никак не выкину. И поверх всего этого — плотный бежевый конверт. Без обратного адреса. Только мое имя, выведенное знакомым, чуть нервным почерком: «Элиану».

Я беру его в руки. Он теплый? Нет, просто мне кажется. Просто пальцы замерзли, а бумага всегда кажется теплее, чем пластик руля.

Достаю письмо.

Обычный лист А4, сложенный втрое. Бумага дешевая, из общего принтера в общежитии. Авианна никогда не была снобом, она не покупала дорогую канцелярию с золотым тиснением. Она вообще была не из тех, кто пишет письма. Мы жили в веке мессенджеров, видеозвонков и смайликов. Но это письмо она отправила обычной почтой. Старомодно. Странно. Конверт пришел через три дня после того, как мне позвонили из полиции.

Я тогда не сразу его открыл. Лежал на кровати и смотрел в потолок, а конверт лежал на тумбочке. Я боялся. Впервые в жизни я по-настоящему боялся прочитать то, что внутри. Потому что если бы там было прощание... если бы она действительно прощалась...

Но там было не прощание.

Я разворачиваю лист. Бумага на сгибах почти порвалась — слишком часто я ее складывал и раскладывал. Строчки прыгают перед глазами, хотя я знаю их наизусть. Каждое слово. Каждая запятая.

«Эли, приветик. Надеюсь, у тебя все хорошо и ты не забываешь есть горячее. Знаю, ты можешь сутками сидеть за кодом и жрать одни дошираки. Не делай так, а то мама с того света придет и даст тебе по шее. Хотя она у нас не боевая, но ради такого случая соберется.

У меня тут все странно. Академия — это… как тебе объяснить? Это как если бы мы с тобой в детстве попали в тот парк аттракционов, о котором мечтали. Помнишь? Где все бесплатно, все яркое, все для тебя. А потом оказывается, что за каждый аттракцион нужно платить. И не деньгами. Чем-то другим.

Я много работаю. Профессора говорят, у меня талант. Особенно Роуч. Он старенький, но голова варит будь здоров. Он взял меня в свой проект. Не спрашивай какой, я не могу говорить. Но это важно. Это очень важно, Эли. Я, кажется, нашла то, чем хочу заниматься всю жизнь. Я чувствую, что могу изменить мир. По-настоящему.

Здесь есть люди… всякие. Многие смотрят свысока, потому что я не из их круга. Но есть и нормальные. Одна девочка, Микаэла. Она из семьи Леррисов, это миллиардеры, ты наверняка слышал. Но она не такая, как остальные. Она злая только снаружи, а внутри… внутри она боится. Боится быть собой. Я пытаюсь с ней подружиться, но она колючая, как еж. Но я умею ждать.

Эли, я хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, я не жалею, что поехала сюда. Даже если будет трудно. Даже если будет страшно. Это мой выбор. И я сама за него отвечу.

Береги себя. Не вздумай лезть в какие-нибудь темные истории. Ты у меня слишком правильный, слишком честный. Таким в этом мире тяжело.

Целую. Твоя сестра Ави.

P. S. Я тут нашла в библиотеке одну книгу по криптографии. Там про алгоритмы, которые ты любишь. Выписала тебе пару мыслей на полях. Посмотри, когда приедешь. Если приедешь. Но ты лучше приезжай, а не сиди в своем городе. Мы давно не виделись, я соскучилась».

Я дочитываю до конца. Как в первый раз.

Ни одного слова про смерть. Ни одного намека на то, что она хочет уйти. Ни «прощай», ни «прости», ни «я устала». Наоборот — она полна планов. Она нашла проект. Она хочет изменить мир. Она даже книгу мне какую-то нашла в библиотеке, выписки сделала на полях!

Какая, к черту, депрессия?

Я комкаю лист в кулаке, но тут же расправляю обратно, разглаживая морщинки пальцами. Нельзя мять. Это все, что у меня осталось.

Полицейские смотрели на меня с сочувствием. Дежурным, казенным сочувствием. «Молодой человек, мы понимаем ваше горе. Но факты говорят сами за себя. Ваша сестра в последнее время была подавлена. Друзья подтверждают. Преподаватели говорят, что она стала хуже учиться. Это классический случай. Девушка не справилась с нагрузкой. Мы соболезнуем».

Друзья подтверждают.

Преподаватели говорят.

Классический случай.

Я тогда чуть не засмеялся им в лицо. Какие друзья? Она писала мне, что здесь у нее нет друзей. Что тут все — конкуренты. А те, кто называет себя друзьями, просто ждут, когда ты оступишься. Какие преподаватели? Тот же Роуч, который взял ее в проект? Он им что сказал? Что она плохо училась?

Она писала мне, что нашла дело жизни.

А они говорят — депрессия.

Я смотрю на письмо. На постскриптум. «Я тут нашла в библиотеке одну книгу по криптографии...»

Книга. Библиотека. Выписки на полях.

Я обыскал ее комнату в общежитии. Полиция отдала мне вещи — коробку с тряпками, косметикой, конспектами. Книги там не было. Никакой криптографии. Никаких выписок.

Где она, Ави? Куда она делась?

Я убираю письмо обратно в конверт. Аккуратно, стараясь не повредить края. Конверт ложится обратно в бардачок, поверх салфеток и сломанной ручки.

Скрип-шорх. Скрип-шорх.

Дворники все так же монотонно елозят по стеклу. Дождь все так же барабанит по крыше. Академия все так же сияет огнями, равнодушная к моему горю, к моей ярости, к моему письму.

Я сижу и смотрю на эти огни. На эти шпили, уходящие в никуда. На эту крепость, набитую золотом и высокомерием.

И вдруг меня накрывает.

Не грусть. Не тоска. Не жалость к себе.

Злость.

Холодная, тягучая, как ртуть. Она поднимается откуда-то изнутри, из самого дна, где я старательно хоронил все эмоции последние полгода. Потому что эмоции мешают. Потому что, когда ты плачешь, ты не видишь деталей. А я хочу видеть каждую мелочь. Каждую трещину в этой идеальной картине.

Я сжимаю руль так, что костяшки пальцев белеют. Кожа натягивается до прозрачности, и мне кажется, что я вижу кости. Скелет. Как и у этой академии. Снаружи — мрамор и золото, а внутри — кости. И одна из них — моей сестры.

— Ави, — мой собственный голос звучит хрипло и чужо. Я давно не разговаривал вслух сам с собой. Только с ней. Внутри головы. — Ты же знаешь, я не умею проигрывать.

Дождь усиливается. Капли барабанят по крыше с такой силой, будто хотят пробить металл насквозь. Дворники уже не справляются — стекло заливает водой, и мир за окном превращается в акварельный рисунок, который кто-то небрежно размазал мокрой тряпкой.

Я смотрю на свои руки. На них нет ничего. Ни татуировок, ни шрамов, ни золотых перстней, как у тех парней из «Порше». Чистые руки. Руки, которые умеют только одно — писать код. Взламывать защиты. Находить то, что спрятано.

Они думают, что я никто.

Они думают, что стипендиат — это мебель. Это тот, кто будет мыть полы в их лабораториях и подносить кофе на вечеринках. Тот, кого можно унизить, облить грязью, сломать ему ноутбук и выбросить вещи в окно. И он ничего не сделает, потому что ему некуда идти.

Они ошибаются.

Мне есть куда идти. Мне нужно только одно место. Внутрь. В их гнилое нутро. И я туда войду. Чего бы мне это ни стоило.

— Ты говорила, что я слишком правильный и честный, — шепчу я в темноту салона. — Что таким тяжело в этом мире.

Я усмехаюсь. Горько. Криво.

— Значит, придется перестать быть правильным.

Я включаю фары. Две полоски света разрезают пелену дождя, упираясь в кованые ворота. Они закрыты. Но я знаю код. Я взломал систему безопасности академии еще две недели назад. Достаточно нажать пару кнопок на ноутбуке, и ворота откроются. Но я не спешу.

Я смотрю на общежитие. На то самое крыло, где жила Ави. На крышу.

— Я узнаю, Ави, — говорю я громче. Тверже. — Клянусь тебе.

Дождь хлещет по стеклу.

— Я узнаю, что это был за проект. Я узнаю, что сделал этот ваш Роуч. Я узнаю, кто такие эти твои «друзья», которые подтвердили полиции, что у тебя была депрессия. Я найду тех, кто довел тебя до этого.

Я замолкаю. В горле ком. Но я не позволю ему вырасти. Не сейчас.

— И та девчонка. Микаэла Леррис. Ты пишешь, что она «не такая». Что она боится быть собой. Ну что ж, Ави... Я с ней познакомлюсь. Я войду в ее круг. Стану своим. Буду улыбаться, кивать, пить с ними шампанское и делать вид, что мне плевать на правду.

Я смотрю на свое отражение в зеркале заднего вида. Глаза красные, под глазами тени. Я похож на бродягу. На нищего. На того, кого здесь готовы затоптать.

— Я стану тем, кем надо, — говорю я своему отражению. — Другом для павлинов. Своим для чужих. Я буду врать. Я буду красть. Я буду копаться в их грязном белье, пока не найду то, что ищу.

Отражение молчит. Только смотрит устало и зло.

— И если понадобится, — мой голос падает до шепота, — я разрушу эту академию до основания. Каждый камень. Каждую люстру. Каждую жизнь, которая причастна к твоей смерти. Я не успокоюсь, пока не уничтожу их всех.

Дождь стихает на секунду. Как будто даже природа замерла, слушая мою клятву.

— Прости меня, Ави. — Я закрываю глаза. — Прости, что я не спас тебя тогда. Но я спасу твою память. Я сделаю так, чтобы твоя смерть не была просто строчкой в полицейском отчете. Я заставлю их говорить твое имя с ужасом. Потому что твой брат пришел.

Я открываю глаза.

Включаю ноутбук. Пальцы легко находят нужные клавиши. Пара секунд — и система безопасности Вайпер-Холл послушно открывает передо мной ворота.

Старый «Форд» недовольно рычит двигателем, но трогается с места. Я медленно въезжаю на территорию академии. Мимо охраны, которая теперь смотрит на меня не с брезгливостью, а с удивлением — номер-то пробит, в системе я есть.

Стеклоочистители все еще скрипят. Скрип-шорх. Скрип-шорх.

Я паркуюсь на самой дальней парковке, подальше от «Порше» и «Ламборгини». Глушу двигатель.

Тишина.

Только дождь.

Я беру конверт с письмом из бардачка, кладу его во внутренний карман куртки, поближе к сердцу. Выхожу из машины под ливень.

Вода сразу заливает лицо, волосы, шею. Холодная, противная. Но мне плевать.

Я смотрю на освещенный вход академии Вайпер-Холл.

— Ну здравствуй, Вайпер-Холл, — говорю я тихо, и делаю шаг к академии