Тайна боярышни Морозовой или гостья из будущего.

Анна

Удушливый запах горелого мяса вырвал меня из небытия. Не просто обугленной древесины, а опалённой плоти, неважно чьей, главное- живого существа. Спазм тошноты подкатил к горлу. Перевернувшись на бок, я села, пытаясь ухватить ускользающие обрывки реальности и осознать, что происходит.

Казалось, всего полчаса назад я была на экскурсии, куда затащила меня неугомонная Вика. Последней точкой нашего маршрута стал Боровск, что в Калужской области. Там мы посетили часовню, возведенную над предполагаемым местом захоронения боярыни Феодосии Морозовой и её сестры, Евдокии Урусовой. Вика, одержимая идеей родовой связи, уверяла, что я, как Морозова по рождению, должна почувствовать отклик истории, прикоснувшись к надгробной плите. Мои доводы о пресечении рода после смерти боярыни разбивались о её маниакальное упорство.

В часовне, в полумрачном подземелье, где покоилось надгробие, я, словно повинуясь неясному порыву, коснулась могильного камня, надеясь ощутить связь с далёкой предшественницей. В тот же миг мир вокруг померк.

Сколько времени прошло, не знаю. Резко распахнув глаза, я тут же зажмурилась – ослепительное солнце обрушилось на меня. Приоткрыв веки, я с изумлением осознала, что лежу в нескольких метрах от пожарища, от которого осталась лишь обугленная печная труба, а в воздухе витал тошнотворный запах гари и смерти.

-Мамочка! - пискнула я и не узнала собственного голоса. Он звучал тонко и жалко, словно писк испуганного котёнка.

Попытавшись подняться с сугроба, я бросила взгляд на свои руки и едва не отпрянула в ужасе. Это были руки ребёнка. Охваченная паникой, я осмотрела всё своё тело и с запоздалым ужасом осознала – оно не моё.

-Боженька, боженька, куда я попала?! – в отчаянии запричитала я.

Подняв голову, разрыдалась, и слезы хлынули из глаз: как за считанные мгновения можно было очутиться неизвестно где, в теле девочки лет десяти?

-Боярышня, боярышня Аннушка!- прозвучал хрипловатый женский голос, вырвав меня из оцепенения.

Ко мне подскочила дородная женщина. На ней был овечий полушубок, валенки, а голову покрывала маленькая шапка, поверх которой была повязана пестрая шаль. На вид ей было около тридцати лет. Румянец играл на её лице, обветренном морозом, а в синих глазах застыла тревога.

Она помогла подняться с сугроба, отряхнула мою кроличью шубку и принялась причитать:

-Не вернуть родителей-то милая, Бог забрал их в свои чертоги. Не надо бередить душу и бегать сюда.

Она взяла меня за руку и повела по дороге, а я, оглядываясь, пыталась понять, где нахожусь. Небольшие приземистые домишки, утопая по окна в снегу, стояли друг напротив друга. Сгоревший дом – уродливое чёрное пятно – зиял в стороне, и лишь узкая тропинка вела к нему.

Возле самого пожарища снег растаял, обнажая жухлую траву, а дальше белое покрывало было густо засыпано копотью и пеплом, словно саваном, накинутым на обезображенное лицо земли. Чёрные хлопья лежали плотным слоем, скрывая под собой девственную белизну, и каждый порыв ветра поднимал в воздух едкую пыль, заставляя слезиться глаза и щипать кожу. Обгоревшие балки, торчащие из-под снега, напоминали кости чудовищного зверя, павшего в неравной схватке со стихией.

— Опять эта юродивая сбежала, Марфа? И что ты с ней возишься, давно уж они не бояре, а ты все к ним, как к дворянам, — процедила неприятная женщина, кутаясь в грубый овечий тулуп. Лопата, словно оружие, торчала в ее руке возле покосившейся калитки.

— Замолчала бы ты, Пелагея, — глухо отозвалась Марфа, не поднимая глаз. — Дитя и так мается, ночами не спит, все родителей ждет. А ты, как последняя ведьма, на живую рану соль сыплешь! Эхе-хе, взрослая баба, а вместо сердца — камень. Что тебе дитятко сделало?

— А ты не затыкай мне рот, Марфуша! — Пелагея уперла руки в бока, раздуваясь от злости. — Прабабка у нее старообрядкой была, и родители через раз в церковь ходили….

— Не наше дело, кто кому молится, главное, не безбожники. Да и ребенок не виноват ни в чем.

Мы миновали еще два дома и остановились у старенькой избушки. Ее стены, когда-то небесно-голубые, теперь облупились и потемнели от времени и непогоды. Крыша, под тяжестью снегов и дождей, просела во многих местах, словно под бременем прожитых лет. Перекошенные окна, затянутые мутным стеклом, печально смотрели на мир, как глаза, утратившие надежду.

— Пойдем, родная, знаю, что голодная. Когда только успела убежать? Ведь глаз с тебя не спускала. Эх, Аннушка, Аннушка, мне тоже не хватает отца твоего, Глеба Ивановича, да матушки Ефросиньи Матвеевны.

Мы поднялись по скрипучим ступеням крыльца, и Марфа, толкнув, отворила дверь. Пропустив меня вперед, она вошла следом. В крошечной прихожей женщина бережно обмела мои валенки березовым веником и пропустила в избу.

В избе царил особый, почти священный порядок. Сердцем жилища, как сказали бы встарь, была огромная печь, выбеленная известью. Она кормила, согревала и давала приют. В красном углу, под мерцающим огоньком лампадки, теснились иконы, напоминая о духовных ценностях. Мой взгляд сразу зацепился за икону Божией Матери, похожую на ту, что висела у моей бабки в деревне со стороны отца. Как же они там, мои родные?

Простые лавки, грубые сундуки, крепкий стол — вся мебель была из дерева и дышала основательностью.

Я взглянула в окно. Историю я знала хорошо, и неожиданно в голове вспыхнула мысль: «Неужели на уроках врали? Ведь стекла в крестьянских избах не ставили. Вместо них использовали промасленную ткань или бычий пузырь. А тут стекло… Пусть и не хорошего качества, но оно есть! Не должно его здесь быть!... Разберемся со временем».

– Сейчас я помогу тебе раздеться, после мы с тобой пообедаем, – ворковала надо мной женщина, не ожидая ответа. Что-то странное сквозило в её обращении.

Она сняла с меня шубку и, бережно подняв, усадила на лавку.

– Марфа, что случилось с моими родителями? Где мы?

Женщина вздрогнула и побледнела, словно полотно, и шубка выпала из её рук. Как подкошенная, она негнущимися ногами, словно чужими, подошла к лавке и осела рядом.

– Заговорила! – тихо произнесла она, вкладывая в эти слова целую мольбу. – Услышал Бог наши молитвы! – перекрестившись, обняла меня. – Ты у меня дома, маленькая, а родители твои… сгорели в пожаре. Оба. Неужели не помнишь?

– Я ничего не помню! Очнулась перед пепелищем, и в голове – пустота. Знаю только, что меня зовут Анечка Морозова, и всё.

– Седмицу назад, поздней ночью, когда все давно спали, ведь зимой свечи берегут и рано ложатся, случился пожар. Земский* староста приходил, губной* наведывался, опрашивали всех, да злодея так и не нашли. А я уверена – поджог это был! Завидовали твоим родителям. После того как боярство отняли еще при прабабке, добрые люди, которым помогала Феодосия Морозова, помогли ее сыну, Ивану Глебовичу, подняться. А твой отец родился в 1680 году от Рождества Христова. Ты же, боярышня, появилась на свет через двадцать пять лет. Я сиротой была, дед твой взял меня в дом, помогать сначала его супружнице, а потом и твоей матери. Так и стала твоей нянечкой.

– Нянечка, почему ты думаешь, что это был поджог?

– Я сплю чутко, а тут чую – запах странный по дому ползет. Выглянула в окно – а там пламя вовсю бушует! Стала дверь толкать, а её изнутри приперли. Тут я и поняла – поджог.

Женщина тяжело вздохнула, словно переживая заново ту страшную ночь, и продолжила:

– Взяла котелок большой, выбила им стекло и выскочила на улицу, так как спала на первом этаже, и отбросила полено, закрывавшее дверь. За мной Фекла, но её огонь сильно задел, сейчас дома отлеживается. А отец твой сначала тебя вынес и передал мне, а сам побежал за вашей матушкой, боярыней, да так и сгинули оба в огне. Горящая крыша обвалилась на них прямо у тебя на глазах…

– Так я после этого перестала разговаривать?

– Нет, боярышня, ты с детства молчала. Сядешь в уголок и смотришь в одну точку. Кому только твой батюшка, Глеб Иванович, тебя не показывал, все говорили, что юродивой* ты уродилась.

"Это ж надо, иметь пусть и неоконченное высшее образования, и оказаться в теле юродивой! " – пронеслось у меня в голове.

– Я не знаю, Марфа, почему так себя вела, ничего не помню.

– На всё воля Божья, дитятко! Ох, что же это, дитя голодное, а я сиднем сижу! Сама сможешь руки помыть?

– Конечно. А где?

– Справа от печи рукомойник есть, сразу увидишь.

Помыв руки и вытерев их о красивый рушник с вышивкой, я уселась на лавку ближе к столу. Всё это казалось сказкой, странной и немного пугающей, но сказкой. И пока она мне нравилась. Не хотелось думать о том, что происходит, но я уверена, что женщина мне ничего не расскажет. Вряд ли такое попаданство случается здесь повсеместно.

– Марфа, ты говорила, что сирота. Тогда чей же это дом?

– Мой, боярышня. Твой дед подарил на свадьбу. Только не состоялась она – забрали моего Петра в рекруты, так и сгинул.

– А надолго их забирают?

– Пожизненно! – с болью произнесла женщина и замкнулась в себе.

Марфа вынула из печи котелок и поставила его на стол. Гречневая каша была на удивление вкусная и рассыпчатая, а с кусочком сливочного масла – просто объедение. Я быстро наелась, и меня потянуло в сон.

– Пойдём, маленькая, в постель. Отдохнёшь немного, а я тебе сказку расскажу.

Послушавшись, я последовала за ней в комнату, скрытую за соседней дверью. Я никогда не любила послеобеденный отдых, но тут разморило. Укладываясь на кровать, подумала, что срочно нужно обдумать своё "попаданство", и заснула. Проснулась уже, когда солнце садилось за горизонт.

– Марфа! – позвала я няню, но в ответ – тишина. Встав с постели, накинула старую шаль и направилась на кухню.

Земский староста* - в Русском государстве представитель низшей княжеской и царской администрации в городах и волостях. Избирался из зажиточных посадских людей и государственных крестьян на один-два года или на неопределённый срок.

Губной староста *-выборный представитель земской власти в Русском государстве с первой половины XVI века до 1702 года. Некоторые функции губных старост: суд по разбойным делам; расследование особо опасных преступлений.

Юродивая* -в данном случае глупая, чудаковатая, психически ненормальная.