Тайна Пини Гофмана

В Самаре до сих пор шепчутся о Пине Гофмане — человеке, которого помнили все, но никто не знал толком, откуда он взялся и куда исчезал на месяцы. Он появлялся всегда неожиданно: в длинном, явно не по росту, пальто, в потрепанной шапке-ушанке или щегольской кепке с длинным козырьком, явно знававшей лучшие времена. Карманы его пальто всегда были оттопырены и полны разных камушков — для него они были явно дороже всех сокровищ мира и он, бывало, часами бродил по старой набережной у Некрасовского спуска, подходя к самой воде и собирая речную гальку.

Потом, усталый, но довольный, он поднимался наверх, к Самарской площади, которая в то время носила разные названия — Приходская, Торговая, Воскресенская — и, насвистывая что‑то веселое у трамвайных остановок, медленно брел куда-то дальше в город по своим делам. Иногда заходил в общественный транспорт — проезд для него всегда был бесплатным, это было негласное правило. Его фигура, слегка сгорбленная под тяжестью вещей, с годами примелькалась настолько, что стала казаться частью городского пейзажа — будто старый фонарь или чугунная ограда, которые стоят здесь испокон веков.

Про Пиню говорили разное.

Будто был он австрийцем, богачом, пока война не швырнула его в плен, а потом — в Самару, где от прежнего блеска не осталось и следа. Тогда-то он и начал собирать камни, называя их золотом. Или вот еще: служил в ювелирной лавке, копил на свой магазин, открыл его в НЭП на Панской (ныне Ленинградской улице), и даже пожил немного в радости, пока все не отобрали. Лавку национализировали, товар изъяли в пользу молодой советской республики, а его выгнали на улицу — и вот он уже бродит с сумками, бормочет о сокровищах.

Была еще и версия, что был он поляком. Пиня, точнее, Пинхас, успел застать 39‑ый год, когда Польша пыталась сопротивляться Гитлеру. Недолго — чуть больше месяца. Он видел, как убивают его семью, бежал, прятался в лесу, пока его не нашла семья евреев, бежавших из оккупированной немцами Польши в СССР. Добравшись до Самары, оставили его при синагоге. А уже потом, говорят, все и началось — камни, бред, легенда.

Но сам он ничего не отвечал на расспросы. Просто ходил туда-сюда, собирал камни, питался при синагоге. Люди его любили, часто угощали яблоками и помидорами. Мальчишки свистели ему вслед, а он провожал их благостным взглядом и бормотал что-то, но не зло, скорее, укоризненно. Но иногда, бывало, когда видел какого-то прохожего, мог издалека ему и кулак, и язык показать. Иногда, пребывая в самом благодушном настроении, садился прямо на землю (правда, подстелив предварительно газетку) у одного из домов на Ленинской или Венцека и разговаривал сам с собой, не забывая оглядывать прохожих и свистеть вслед привлекательным, по его мнению, девушкам.

По этому поводу ходили по Самаре прелюбопытнейшие анекдоты. Рассказывают, однажды на улице Николаевской одна дама сказала другой: «Юля, ты же совсем старая!» А подруга в ответ на эту реплику произнесла: «Какая же я старая, если мне еще Пиня подсвистывает?»

Пальто и в самом деле было ему велико — рукава свисали, полы цеплялись за бордюры, а шарф, в который он закутывался даже летом, уже давно покрылся целой россыпью пятен - и старых, и новых. Люди думали: нищий, не может купить новое. Но дело было совсем не в бедности.

Пиня верил, что чем просторнее одежда, тем легче перетекать. В полночь, когда никто не видел, он плотно зашторивал занавески маленького окошка полуподвального цокольного этажа синагоги, где он обитал, стягивал пальто, и ткань, словно живая, сжималась в комок, а он — менял форму. Пальто хранило его человеческий «отпечаток», чтобы утром он смог вернуться в свое тело. Когда-то однажды он уже допустил ошибку, когда носил серо-стальной плащ, который был ему почти впору. Одежда «запомнила» его слишком четко — и Пине пришлось почти неделю отсиживаться в своей тесной каморке, а потом, когда вышел, на многочисленные расспросы, где же он был, пришлось выдумать, что "ходил в Москву".

Он ухаживал за пальто с почти ритуальной тщательностью — чистил щеткой с жесткой щетиной, протирал влажной тряпкой складки, а раз в месяц выносил на балкон, чтобы "проветрить душу" ткани. Иногда он прикладывал ухо к рукаву и прислушивался — не напомнит ли пальто, сколько раз спасало его.

Однажды в хмурый октябрьский день, когда дождь барабанил по крышам, а ветер срывал последние листья, Пиня замер у витрины ателье на Дворянской (ныне - улица Куйбышева). В окне красовалось новое пальто — точно по его меркам, из дорогой шерсти, с бархатным воротником. Он долго смотрел на него, и в глазах мелькнула тоска. Но потом покачал головой, запахнул свое необъятное пальто и пошел дальше, бормоча: «Нельзя. Оно не отпустит».

Все карманы Пини были набиты речными камнями — гладкими, темными, с прожилками кварца. Он никогда их не выбрасывал, лишь бережно складывал в большую продуктовую сумку, одну из двух, которые были при нем постоянно. Каждый камешек долго грелся в его ладонях, ощупывался, как будто слепой изучал мир подушечками пальцев. Камни были памятью. Якорями. Каждый напоминал о месте, где он когда‑то «потерялся» — не успел вернуться до рассвета, и тело начало растворяться. Камень, зажатый в кулаке, держал его здесь, не давал уплыть в междумирье.

Он вздрагивал, когда чувствовал что «плывет». В этот момент мир становился размытым, звуки отдалялись и становились слышны как будто сквозь толщу воды, а собственные руки начинали терять четкость очертаний. В этот момент он доставал камень, прижимал к виску — и снова становился плотным, осязаемым. Он знал каждый камень на ощупь: один — с выемкой, как след от когтя; другой — с розовой искрой внутри; третий — холодный даже в жару. Иногда он раскладывал их на столе и шептал имена — не людей, а мест: «Волжская коса», «Старый колодец», «Молельня на Чапаевской». Потом аккуратно складывал обратно, проверяя, чтобы ни один не выпал.

Каждый год в канун Ивана Купала Пиня садился на берегу Волги, у старого причала, где стояли старые разбитые рыбацкие лодки. Он раскладывал камни в круг, и лунный свет, отражаясь в воде, серебрил их поверхность. Пиня осторожно брал их по очереди, прикладывал к сердцу и шептал что‑то на непонятном языке. В воздухе пахло озоном, а тени вокруг него дрожали, словно пытались отделиться от земли. Когда первые лучи рассвета касались горизонта, он собирал камни, прятал их в карманы и тихо говорил: «Еще один год».

По всему городу — в парках, под мостами, у старых колодцев — Пиня закапывал жестянки с хлебом, сыром, вареными яйцами. Люди крутили пальцами у виска, называли его сумасшедшим. Но дело было не в запасливости. Еда служила жертвой. Каждую новую луну нужно был оставить что‑то съедобное в земле, чтобы стражи не пришли искать его.

Они не были злыми или добрыми — они просто хранили равновесие. Сотни лет они охраняли границы миров, не выпускали ничего из их мира, не впускали в наш. Он был для них угрозой — слишком долго жил на границе.

Он готовил тайники с почти религиозным рвением — заворачивал еду в промасленную бумагу, укладывал в жестяные коробки (никогда — в пластик, «он не дышит»), а сверху посыпал щепоткой соли — «чтобы не испортилось, пока ждут». Места выбирал всегда тщательным образом: там, где земля была рыхлой, а тени — густыми. Иногда шептал что‑то, закапывая коробку, словно произнося заклинание.

Пару раз он забывал, все-таки возраст давал о себе знать. И тогда ночью сон не шел, а из подвалов доносился шепот. Иногда слышал скрежет по стеклу, но он никогда не открывал занавески Утром около окна он находил на пороге перья и следы, похожие на когти. Тогда он спешно собирал новую «жертву» и спешно шел закапывать новый тайник.

Он вонзал лопату в рыхлую землю и напоминал себе снова и снова: он делает это не из страха. Это договоренность. Это не жертва, а плата за пребывание. Он оставляет им "дань", а взамен они его не трогают. До поры до времени просто терпят его существование в этом мире. Это исключение из правил. Вообще против всех правил. Но когда-нибудь ему придется уйти. Когда он найдет ту, что освободит его. А пока... Они не хотят его убить. Они хотят, чтобы он ушел туда, где ему место.

Но Пиня не может уйти полностью. Если он уйдет — миры сольются. Он тоже держит равновесие. По-своему. Потому он и прячется, не от монстров, а от собственной судьбы.

Однажды осенью, когда листья шуршали под ногами, а воздух был пропитан запахом дождя, Пиня копал ямку у старого дуба в парке. Вдруг лопата ударилась обо что‑то твердое. Он откопал ржавую жестянку, а в ней — засохший кусок хлеба и записку. Почерк был чужой, незнакомый, буквы корявые и неровные, как будто пляшущие по строчкам: «Не забывай. Они ждут». Пиня побледнел, быстро закопал свою новую жестянку рядом и ушел, не оглядываясь.

Иногда, когда у него выдавалось свободное время, он искал.

Садился поудобнее на широких уличных подоконниках и лениво наблюдал за молодыми женщинами, проходящими мимо. Несколько раз наблюдал за послушницами Иверского женского монастыря, восстанавливающими часовню. Часто прохаживался по Галактионовской улице, где располагалась женская школа — первая в Самаре, преобразованная из женской гимназии. Он приходил к двум часам дня, когда у воспитанниц заканчивались уроки. Он не знал, какого возраста должна быть женщина, что услышит его свист — высокий, чистый, с переливами. Он искал ту, что услышит ключ — древний зов, на который откликается только кровь древних хранительниц. Одна из них сумеет остановить его, поможет разорвать круг превращений.

Он выбирал места, где женщины чаще задерживались — у фонтанов, возле цветочных лавок, на скамейках у библиотек, у витрин магазинов. Его свист не был грубым или навязчивым — скорее, как трель невидимой птицы, которая вдруг вплетается в городской шум. Некоторые женщины улыбались, другие раздраженно оборачивались, но никто не останавливался.

Как‑то раз, в один из теплых самарских вечеров, когда на город опускаются плотные сумерки, а с Волги доносится прохлада, он стоял у сквера Горького, где цвели каштаны. Из‑за чугунной кованой решетки вышла девушка в белом платье, с корзиной полевых цветов. Пиня засвистел — и вдруг она замерла. Ее глаза расширились, она сделала шаг к нему, будто хотела что‑то сказать… Но тут из‑за деревьев выбежал молодой человек, обнял ее, и они ушли, смеясь. Пиня долго смотрел им вслед, а потом достал камень, провел по нему пальцем и прошептал: «Почти».

Говорят, однажды он не вернулся. Пальто нашли на берегу Волги — пустое, аккуратно сложенное на камне, будто его хозяин на минуту отошел и вот‑вот вернется. Камни рассыпались по песку, некоторые унесло течением, другие остались лежать, тускло поблескивая в лунном свете.

Собака одного из жителей случайно разрыла тайник здесь же, на набережной, около старого причала. Вместо еды в нем лежала записка: «Она услышала».

Но некоторые рассказывают, что иногда по вечерам, когда особенно туманно, вдруг видят сгорбленную фигуру в слишком длинном пальто. Она идет вдоль рек, перебирает камни в карманах и тихо насвистывает. А если прислушаться, можно уловить в мелодии что-то странное — то ли зов, то ли мольбу, то ли обещание, что однажды круг замкнется.

Наверное, кто-то всегда должен держать границу.

От автора

Самара — мой родной город. Было интересно поразмышлять над одной из знаменитых самарских легенд и представить мое видение этой истории - отчасти загадочной, отчасти печальной.