Тайна пишущей машинки

ТАЙНА ПИШУЩЕЙ МАШИНКИ

Бар. Это был бар, и обычный дерьмовый день. Бессонница, слезы и крики — всё это гнило внутри меня. Я не знал, действительно ли одинокая жизнь настолько ужасна, или же, быть может, ужасен был я. Мне тяжело даётся нахождение одному, меня жрёт собственное «я». Поэтому я и опрокинул пару десятков стаканчиков. И не писал уже две недели, две долгие, тягомотные недели. Это убивало меня ещё быстрее, чем депрессия, курево, пойло и девушки. Я не имел никакой воли прийти домой, сесть за письменный стол и выпустить кишки — мне казалось, это будет непостижимой и очень болезненной задачей.

Ближе к ночи я вернулся домой. Жалкое, пошатывающееся тело, ищущее любви и прощенья, простого человеческого понимания или намёка, слова, мол: «Просто умри, приятель, уже ничего не попишешь, всё кончено».

Я брел через ужасные, гнилые хрущёвки в свой новый дом, в милую голубиную ферму на пятом этаже. Голуби жили в моей вентиляции, как агонизирующие мысли ада в моей голове. Иногда ночами я просыпался и слышал их гул. Я думал, что схожу с ума, а потом вышел на балкон покурить — и голуби вылетали из интимных дыр моего дома и взбивались в стаи.

Я ничего не мог поделить с писательством, с рисунками, с желаниями, с силами и волей. Я не мог поднять свой член, не мог насладиться женщинами. Всё сводилось к взаимоотношениям, которые давили, как камень, что нужно поднимать в гору снова и снова, с новыми и новыми, и конца этому было не видно.

Я всё думал об этом, особенно когда поднимался на пятый этаж без лифта, в полной темноте. У меня болела поджелудочная, и я был один, словно пылинка в сердцевине Волопаса, не знающая, где отогреться, не знающая, кому рассказать, что мне плохо, что я на грани, что хочу умереть. И все внутренние силы уходят лишь на то, чтоб не делать этого. У меня не было никого, кто бы смог это понять.

«У всех свои проблемы», — шептал я и, плача, заползал на свой голубиный Олимп с тысячами и мириадами мыслей, грузом в 200, давящим мне на виски.

Открывая дверь, измученный и пьяный, словно отражение душ всех бродяг, бомжей, наркоманов, святых и алкоголиков, я ввалился в свою квартиру. И почему-то моя печатка горела ярким, божьим светом.

«Я же не работал и не включал её», — подумалось мне. Страх пронзил мое тело сотнями стрел. «Неужели кто-то дома?» — проносилась ужасающая параноидальная мысль.

Медленно, достав перцовый баллон в одну руку и нож-стилет в другую, я стал пробираться по коридору к свету моей печатки. И завис, как сотни деревьев, когда ветер затихает.

«Тык. Тык. Тык. Тык» — слышались звуки. Она печатала что-то... «Но как и что?» — испугался я.

Как она могла делать это, ведь я был здесь, в коридоре, пьяный и разбитый? Неужели она справляется без меня? Неужели я ей больше не нужен? Моему последнему очагу тепла, моей единственной надежде?

Я зашёл в комнату и увидел бешено набирающийся текст. Клавиши отстукивали ритм моего сердца, и квартира была пуста, как и моё внутреннее состояние последние несколько месяцев.

— Детка, — пропел я в ужасе и помешательстве, — ты что, пишешь? Солнышко моё, прошу, не оставляй меня.

Я подошёл чуть ближе. Слёзы подступали к векам и вырывались наружу. Машинка заканчивала предложение:

«Он зашёл в комнату и увидел бешено набирающийся текст. Клавиши отстукивали ритм его сердца».

— Ты пишешь это?! — воскликнул в полном безумии я.

Машинка повторила за мной:

«Ты пишешь это? — воскликнул в полном безумии он».

— Детка, — вновь заговорил я, — не пиши это, я же ужасен, я не хочу быть таким, у меня нет никого, кроме тебя, пожалуйста, прошу, не надо, не пиши эту историю, я ведь спятил, верно? Верно?!

Машинка повторила за мной вновь, а после заглохла, когда я замер. На секунду я подумал оставаться неподвижным, но импульс безумия и непонимания взял своё, и я попытался нажать на кнопку выключения компьютера. Но не успел я и протянуть руку, как споткнулся об ковёр и, ударившись головой об стол, отключился.

Когда я очнулся, свет машинки по-прежнему горел. Я подошёл прочитать содержимое:

«Он споткнулся об ковёр и, ударившись головой об стол, отключился. Когда он очнулся, свет машинки по-прежнему горел. Он начал в судорогах пролистывать рассказ кверху, чтобы начать с начала и всё понять. Он знал, что принадлежит этой машинке — каждой частичкой тела, каждой плазмой души. Когда курсор поднял текст к началу, он заплакал от ужаса, безумия и невозможности осмыслить свою боль. Жирным шрифтом было выведено название рассказа — “Тайна пишущей машинки” — и он ничего не мог с этим поделать, только читать, вкушая данность, осознавая своё одиночество».

Чтобы не теряться подписывайтесь на мой телеграм канал там вы увидите мои стихи и мою пьяную рожу: "Литературный абсцесс"