Тайна пропавшей ведомости

Глава 1. «Ave, Caesar, идущие на пересдачу приветствуют тебя»

Желудок предательски заурчал, нарушая гробовую тишину аудитории. Звук получился такой, будто кто-то завёл старый мопед. Сидящий впереди Лёня дёрнулся и испуганно оглянулся, поправляя очки. Я лишь плотнее закуталась в растянутый свитер.

На календаре красовался промозглый ноябрь, в аудитории было чуть теплее, чем в морге, а в моём кармане лежала одинокая сушка с маком, стратегический запас на весь день.

Третий курс юридического. Время, когда ты уже понимаешь, что система тебя пережуёт, но ещё надеешься, что выплюнет в приличном месте.

Моя цель была проста и цинична, как протокол осмотра места происшествия: повышенная стипендия. Это был мой единственный шанс выжить в этом городе без родительской помощи и не скатиться до питания голубями. В меню на неделю значилась пачка пельменей «Студенческие», состав: картон, соя, надежды производителя и банка кабачковой икры. Если я слечу с «автомата» по гражданскому праву, стипендии мне не видать. А значит, придётся либо грабить ларьки, либо возвращаться в родной Мухосранск и выходить замуж за тракториста.

Оба варианта тянули на пожизненное.

Дверь аудитории распахнулась с таким грохотом, будто её вышибли тараном спецназа. На пороге возник профессор Валерий Мартынов, в народе значился как «Цербер».

Человек-легенда. И человек-катастрофа, в одном лице. Говорили, что он однажды завалил на экзамене собственного сына, потому что тот забыл статью Гражданского кодекса. Мартынов был одет в безупречный костюм, который стоил как моя жизнь, умноженная на три, и излучал ауру чистого, дистиллированного зла.

Он прошёл к кафедре, чеканя шаг. Встал. Обвёл аудиторию тяжёлым взглядом, от которого у половины потока случился коллективный энурез.

— Господа студенты, — его голос звучал тихо, но слышно было даже в дальнем углу, где обычно спали двоечники. — У нас ЧП.

Поток затаил дыхание. ЧП у Мартынова могло означать что угодно: от начала ядерной войны до пятна на его ботинке.

— Из моего кабинета, — он сделал театральную паузу, достойную МХАТа, — который я запер на ключ ровно двадцать минут назад, исчезла «Священная Ведомость».

По аудитории пронёсся шелест. «Священной Ведомостью» был список тех счастливчиков, кто своей зубрёжкой, потом и кровью заработал «автомат». Моя фамилия была там. В первой пятёрке.

— Я не знаю, кто из вас, юных дарований, решил поиграть в шпионов, — продолжил Цербер, и его лицо налилось нездоровой краснотой. — Но если ведомость не ляжет на этот стол завтра к восьми утра, я аннулирую все предварительные оценки.

Кто-то на задней парте тихо всхлипнул от услышанного.

— Весь поток пойдёт на тотальную пересдачу, — припечатал Мартынов. — И поверьте мне, сдать этот экзамен будет сложнее, чем доказать невиновность Чикатило. Ave, Caesar, идущие на смерть приветствуют тебя! Свободны.

Он развернулся и вышел за дверью, оставив нас с этой «потрясающей» новостью. В аудитории начался хаос.

Девчонки рыдали, размазывая дешёвую тушь. Парни матерились. Староста Лёня, суетливый парень с вечно потными ладонями, вскочил на стул и начал орать что-то про коллективную ответственность.

— Тихо! — рявкнул он, пытаясь перекричать гул. — Надо скинуться! Мартынов же зверь! Купим ему коньяк... Дорогой! И сервелат!

Я достала из кармана ту самую сушку, откусила кусок и с хрустом прожевала. Еда помогает думать. Мозг, получив углеводы, перестал паниковать и начал работать в штатном режиме.

— Лёня, слезь со стула, не позорь эволюцию, — сказала я, не повышая голоса.

Как ни странно, меня услышали. Лёня замер.

— Светка, ты чего такая спокойная? — он подбежал ко мне, глаза бегают, руки трясутся. — Ты не поняла? Это конец! Он всех завалит!

— Лёня, у Мартынова печень твёрже, чем твои знания по римскому праву, — я меланхолично посмотрела на него. — Ему не коньяк нужен. Ему нужна жертва или виновный.

— Но кто мог спереть ведомость? — взвыл староста. — Кому это надо?

Я хмыкнула. Вопрос правильный, только задаёт он его не тем тоном.

— Cui prodest, Лёня. Ищи того, кому это выгодно. У кого в этой ведомости стояло «неуд»? Или у кого папа ездит на шестисотом «мерине» и считает, что оценки покупаются, как картошка на рынке?

— Да полгруппы таких! — махнул рукой Лёня.

— Или того, кто просто идиот, — добавила я, оглядывая аудиторию. — Статистически, второе вероятнее. Я встала, отряхнула крошки со свитера. Моя стипендия, пельмени и моё будущее сейчас зависели от того, найду ли я этот чёртов листок бумаги.

В аудитории все стояли на ушах. Кто-то планировал, что скажет родителям. Кто-то считал мелочь, а кто-то всерьёз думал подкараулить «Цербера» в тёмном переулке и выбить свою оценку. Атмосфера 90-х во всей красе: каждый сам за себя, и Бог против всех.

—Так, — я подошла к Лёне вплотную. — Кто последний выходил из кабинета Мартынова до того, как он его закрыл?

— Ну... Секретарша его, Людочка, — промямлил Лёня. — Она чай ему носила.

—Людочка отпадает. Она в Мартынова влюблена, как кошка, и скорее съест эту ведомость, чем украдёт, — отмела я версию. — Кто оттирал стены в коридоре?

— Зуев с параллельного, — вспомнил кто-то из толпы. — У него «хвост» с прошлого семестра.

— Зуев... — протянула я. — Этот качок, у которого бицепс больше, чем IQ?

— Он самый.

Я прикинула расклад. Зуев мог. Не со зла, а просто по глупости. Или кто-то его надоумил. Но была ещё одна категория — «мажоры». Те, кто привык, что проблемы решаются звонком папе.

В углу аудитории, вальяжно развалившись на парте, сидел Антон. Сын местного прокурора. Кожаная куртка, золотая цепь толщиной с палец, взгляд победителя по жизни. Он не паниковал, а просто ухмылялся.

— Лёня, — тихо сказала я. — Ты пока собирай деньги на коньяк. Пусть народ успокоится, им нужна имитация бурной деятельности. А я пойду, проветрюсь.

Я вышла в коридор. Холодный, с высокими потолками, крашенный в тот самый тоскливый зелёный цвет, которым красят всё: от подъездов до казарм.

Ситуация была паршивая. Пересдача — это лотерея, в которой Мартынов крупье с краплёными картами. Он будет валить из принципа, просто чтобы показать власть. Ему плевать на знания, ему нужен порядок и страх. Он классический продукт системы, только с докторской степенью.

А мне нужны деньги.

Я направилась к мужскому туалету. Именно там, в прокуренном тамбуре, обычно решались все важные вопросы потока. Это была наша местная «биржа слухов» и «комната допросов» в одном флаконе.

Толкнув дверь, я поморщилась от густого дыма. Хоть топор вешай. У окна стоял тот самый Зуев. Огромный, в спортивном костюме, он нервно курил, стряхивая пепел прямо на подоконник.

— Привет, спортсменам, — сказала я, вставая рядом.

Зуев дёрнулся, чуть не проглотив бычок.

— Истомина? Тебе чё, женского мало? Вали отсюда.

— Там занято, — соврала я. — Слушай, Зуев, ты же у нас парень рисковый.

— Ну? — он напрягся. Интеллект в его глазах явно проигрывал инстинктам, но чувство опасности у него было развито, как у дворового пса.

— Говорят, Мартынов в ярости. Обещал того, кто ведомость взял, отчислить с волчьим билетом. Даже папа не поможет.

Зуев побледнел. Его массивная челюсть отвисла.

— Я... Я не брал! — выпалил он слишком быстро.

— А я и не говорю, что ты брал, — я улыбнулась самой доброй улыбкой, на которую была способна, от которой в панике бы завизжал медведь. — Но ты там крутился. Видел кого?

Он замялся. Бегающие глазки, испарина на лбу. Классический «язык тела», он не врёт, как пишут в учебниках по криминалистике, которые я читала вместо сна. Он что-то знал, но боялся сказать.

— Зуев, — мой голос стал жёстче. — Если Мартынов устроит пересдачу, ты первый вылетишь. Ты же «Гражданское право» от «Уголовного» отличаешь только по толщине учебника.

— Да это не я! — зашипел он. — Это Кристинка попросила! Сказала, просто пошутить! Спрятать, а потом подкинуть! Типа, чтобы Мартынов понервничал!

Кристина. Дочь владельца сети автозаправок. Глупая, как пробка, и избалованная, как персидская кошка. У неё в ведомости точно стояла пара.

— И где сейчас эта «шутка»? — спросила я, чувствуя, как внутри просыпается азарт.

— У неё в сумке. Она боится теперь возвращать. Мартынов же орёт...

Я кивнула. Пазл сложился. Идиотская шутка, вышедшая из-под контроля, плюс трусость. Всё как всегда. Никакого злого гения, просто банальная человеческая глупость.

— Спасибо, Зуев. Ты только что спас свою зачётку.

Я вышла из туалета и направилась обратно в аудиторию. В голове уже созрел план. Простой, наглый и рискованный. Как раз в моём стиле.

Вернуть ведомость просто так нельзя, Кристина не отдаст, испугается. Сдать её Мартынову? Можно, но тогда я стану стукачом. В нашей среде это клеймо хуже двойки. Нужно сделать так, чтобы ведомость нашлась «сама».

Я вернулась в зал. Паника достигла апогея. Лёня уже составлял список тех, кто скидывается, Кристина сидела в окружении подруг, бледная, вцепившись в свою дорогую кожаную сумку так, будто там лежал золотой слиток.

Я подошла к ней.

— Кристина, можно тебя на секунду? — громко сказала я.

Она вздрогнула.

— Чего тебе, Истомина?

— У тебя тушь потекла. Сильно. Прямо как у панды, — соврала я не моргнув глазом.

Кристина взвизгнула, схватила сумку и рванула к выходу, к зеркалам. Я за ней. В коридоре я её нагнала.

— Стой. Тушь в порядке.

Она замерла, глядя на меня с непониманием и страхом.

— Ты... Ты чего?

— Ведомость у тебя, — я не спрашивала, я утверждала. — Отдай.

— Ты дура? Какая ведомость?!

— Та, из-за которой завтра весь курс пойдёт на эшафот. Кристина, у меня нет времени на танцы с бубном. Или ты отдаёшь мне лист, и я возвращаю его Мартынову так, что никто не узнает, что это ты. Или я прямо сейчас иду к «Церберу» и говорю, что видела, как ты выходила из его кабинета.

Она закусила губу. В глазах слёзы.

— Он меня убьёт... Папа меня убьёт... Я просто хотела...

— Ты просто дура, Кристина. Давай сюда. Быстро.

Она дрожащими руками открыла сумку, достала смятый лист бумаги. Тот самый. «Священная Ведомость». Мой билет в сытую жизнь.

Я выхватила листок.

— А теперь иди в аудиторию и сиди тихо. И молись своему богу маникюра, чтобы Мартынов не стал снимать отпечатки пальцев. Хотя он слишком брезглив для этого.

Оставалось самое сложное. Вернуть документ в запертый кабинет. Но я знала один секрет. Замок в двери Мартынова был старый, советский, с люфтом. А у меня была шпилька и огромное желание не вернуться домой с позором.

Через пять минут я стояла у двери кафедры. Коридор был пуст. Все паниковали в аудитории. Я сунула бумагу в щель под дверью и аккуратно протолкнула её линейкой подальше, к середине кабинета.

Вуаля. «Ой, Валерий Петрович, наверное, ветром сдуло со стола, когда вы выходили, а вы не заметили». Версия для идиотов, но Мартынов будет так рад, или разочарован, что нашёл пропажу, что копать не станет. Ему проще поверить в свою невнимательность, чем признать, что его обокрали студенты. Гордыня — его лучший союзник.

Я вернулась в аудиторию, села на своё место и снова достала сушку.

Лёня подбежал ко мне с перекошенным лицом.

— Светка! Мы собрали только половину суммы! Что делать?!

Я откусила кусок сушки, чувствуя, как вкус мака растекается на языке. Вкус победы.

— Расслабься, Лёня. Иди купи себе мороженое. Завтра всё будет нормально.

— Откуда ты знаешь?

— Интуиция, — хмыкнула я. — И немного логики. Всё в этом мире подчиняется законам физики и человеческой глупости. И если уметь ими управлять, можно даже выжить на стипендию.

Завтра Мартынов найдёт ведомость. Поворчит, назовёт нас «слепыми котятами», но «автоматы» проставит. Я получу свои деньги. Куплю пельменей. И, может быть, даже майонез.

Глава 2. Наша песня хороша, начинай сначала

Жизнь — сложная штука, но чертовски интересная, вроде вчера ты решил одну сложную задачку, как тебе подкидывают новую.

«Священная Ведомость», которую я отобрала у Кристинки, оказалась просто бумажкой. Дурочка схватила первый попавшийся список, лежавший на столе у «Цербера», даже не удосужилась прочитать, что это был список гостей на новогодний корпоратив института, а не ведомость студентов.

А это значило, что мы вернулись к тому, с чего весь этот каламбур начался.

Два подозреваемых уже отработаны, оставалось ещё два реальных кандидата на роль главного злодея.

Подозреваемый номер один: Дима Ковалёв, он же «Мажор». Сын какого-то нефтяного краника средней руки. Интеллект у Димы был обратно пропорционален толщине папиного кошелька. У него в этой ведомости гарантированно стоял «неуд», что грозило отчислением и, о ужас, армией. Мотив железный: нет ведомости — нет доказательств его тупости.

Подозреваемый номер два: уборщица тётя Валя. Женщина монументальная, как памятник Родине-матери, и свирепая, как цепной пёс. Она ненавидела студентов классовой ненавистью за грязные следы на её свежевымытом линолеуме. В её картине мира мы были «вшивой интеллигенцией», которая только и делает, что топчет. Мотив: месть за чистоту. Она могла смахнуть бумажку в ведро просто потому, что та лежала не по фэн-шую.

Я слезла с подоконника. Тётя Валя — это стихийное бедствие, с ней разговаривать бесполезно, проще допросить ураган. А вот с Ковалёвым стоило побеседовать.

Я нашла его в буфете. Пока остальные давились страхом, Дима давился бутербродом с сервелатом. На его поясе пищал пейджер, последний писк моды и символ статуса, доступный нам, простым смертным, только в мечтах или криминальных сводках.

Я подошла к его столику и без приглашения села напротив. Дима жевал с таким видом, будто делал одолжение этому миру.

— Ковалёв, — начала я светским тоном. — У тебя пейджер разрывается. Наверное, мозг ищет своё тело.

Дима перестал жевать и уставился на меня мутными глазами.

— Истомина? Тебе чё надо? Денег не дам, сами скидывайтесь на этого упыря.

— Мне не нужны твои деньги, — соврала я, деньги мне были нужны катастрофически, но гордость стоила дороже. — Мне нужна ведомость. Где она?

— Ты дура? — искренне удивился Мажор, откладывая бутерброд. — Зачем мне ведомость?

— Затем, что у тебя там «пара». А «Цербер» обещал всех отчислить. Ты решил уничтожить улики?

Ковалёв расхохотался, брызгая крошками сервелата.

— Истомина, ты перечитала своих детективов. Батя уже с деканом перетёр. Мне поручили кафедру ремонтировать за спонсорскую помощь. Я, может, и тупой, как говорит Мартынов, но не суицидник, чтобы у него из кабинета бумаги воровать. Мне проще купить новый паркет, чем связываться с этим психом.

Он говорил правду. Такие не плетут интриг, они просто покупают результат.

— Ладно, живи, — бросила я и вышла из буфета.

Версия с Мажором рассыпалась. Оставалась тётя Валя, но таскать бумажки из запертого кабинета не её профиль. Она действовала грубее: мокрой тряпкой по ногам.

Значит, я упускала что-то важное и оно находилось внутри кабинета.

До вечера я слонялась по институту, изображая подготовку к смерти, то есть к пересдаче. Когда стемнело, и коридоры опустели, превратившись в декорации для фильма ужасов про зомби-студентов, я поднялась на этаж кафедры. Лампы дневного света мигали, добавляя обстановке нервозности.

Я подошла к двери кабинета Мартынова. Табличка «Профессор, доктор юридических наук В.П. Мартынов» блестела в полумраке, как надгробие.

Сердце бешено колотилось. Если меня поймает охранник, я вылечу из института быстрее, чем пробка из шампанского. Но голод и азарт страшная сила. Я чувствовала ту самую «чуйку», о которой писали в книжках. Это было странное ощущение: смесь страха и холодного расчёта. Мне нравилось зубрить законы, и очень хотелось понять, как их можно обойти.

Я достала из волос шпильку. Обычную, металлическую, с облупившейся краской.

— Ну, с богом, — шепнула я. — Или с чертями, кому как удобнее.

Я сунула шпильку в скважину. Замок был старый, советский, с огромным люфтом. Я читала об этом в каком-то дешёвом детективе в мягкой обложке. Нужно было нажать на штифт и повернуть.

Минута ковыряния. Вторая. Пот тёк по спине холодной струйкой. Руки дрожали, но я заставила их слушаться. Щёлк.

Звук был тихим, но в пустом коридоре он прозвучал ощутимо громко. Я оглянулась. Никого. Нажала на ручку, дверь поддалась.

«Если меня поймают, скажу, что пришла молиться на бюст Цицерона, — подумала я, проскальзывая внутрь. — Вряд ли поверят, но за сумасшествие дают скидку».

Я включила маленький фонарик-брелок. Луч света выхватил из темноты портреты Мартынова на стенах, полки с его трудами и, конечно, гипсовую голову Цицерона, который смотрел на меня с немым укором.

— Не смотри так, — буркнула я статуе. — Ты тоже не был святым.

Я начала осмотр. Окно закрыто на шпингалет изнутри. Стекло целое. Значит, вор не влетал на крыльях ночи. Дверь я только что вскрыла, но следов взлома до меня не было.

Если никто не входил и не выходил, значит, ведомость не покидала комнату.

Я подошла к массивному дубовому столу. Идеальный порядок. Ручки параллельно краю стола, стопки бумаг выровнены по линейке. Никакой ведомости.

Я села в профессорское кресло. Оно скрипнуло подомной, как старая телега. Куда девается то, что исчезает со стола, но не выносится из комнаты?

Взгляд упал на мусорную корзину под столом.

Она была почти пуста. Сверху лежали блестящие обёртки от конфет «Мишка на Севере», Мартынов был известным сладкоежкой, хотя и скрывал это, поддерживая имидж аскета.

Я наклонилась и посветила фонариком прямо в урну.

Под фантиками и смятыми черновиками какой-то научной статьи белел ком бумаги.

Я, переборов брезгливость, сунула руку в корзину и достала этот комок. Разгладила на столе.

«Экзаменационная ведомость. Группа ЮР-32...». О, Святые протоколы!

Это была она. Не украденная, не похищенная коварными врагами науки. Просто смятая и выброшенная в мусорку.

Рядом с урной, на ковре, я заметила ещё одну деталь, которую пропустила в начале. Половинка карандаша. Дорогого, с золотым тиснением. Вторая половинка валялась чуть дальше, под шкафом.

Картинка сложилась моментально, как пазл из четырёх деталей.

— Ах ты ж старый истерик... — выдохнула я. Мартынов не терял ведомость. Он сидел здесь, заполнял её, потом что-то пошло не так. Может, он поставил кляксу. Может, вспомнил лицо Ковалёва и его ответы. Может, ему просто на кафедру позвонила жена и испортила настроение.

Он психанул, сломал карандаш, скомкал ведомость и швырнул её в урну. А потом, когда гнев прошёл, забыл об этом. Или побоялся признаться себе в собственной несдержанности. А когда хватился — решил, что проще обвинить студентов в краже века, чем рыться в собственной мусорной корзине.

Я аккуратно разгладила лист. Он был помят, но читаем. Моя «отлично» стояла на месте, живая и невредимая.

Теперь передо мной стоял выбор. Оставить всё как есть и завтра наслаждаться шоу «Мартынов против здравого смысла»? Нет, тогда пересдача неизбежна. Подложить ведомость на стол? Он поймёт, что кто-то был в кабинете, и тогда начнётся охота на ведьм.

Нужно было сделать так, чтобы ведомость нашлась «случайно».

Я достала из кармана носовой платок, стёрла пыль со стола там, где касалась поверхности. Затем аккуратно положила смятый, но разглаженный лист на пол, за тумбочку, ближе к плинтусу. Так, чтобы его не было видно сразу, но можно было найти, если уронить ручку. Или если уборщица тётя Валя решит проявить рвение.

— Пусть это будет чудо, — усмехнулась я. — Святой Цицерон явил милость.

Я выбралась из кабинета, закрыла дверь, провернув шпильку в обратную сторону. Замок щёлкнул, возвращая тайну на место. Протёрла отпечатки на двери и ручке носовым платком и убежала прочь.

Глава 3. Компромисс с совестью и «Рождение Майора»

Восемь утра — это преступление против человечества, которое почему-то не внесено в Уголовный кодекс. Организм, поддерживаемый лишь силой воли и воспоминаниями о вчерашней сушке, требовал справедливости. Или хотя бы горячего чая. Но вместо столовой я стояла перед дверью кафедры, чувствуя себя сапёром, которому предстоит перерезать красный провод. Или синий. В зависимости от настроения профессора Мартынова.

За дверью было тихо. Наверное, «Цербер» полировал свой нимб или точил клыки перед массовой казнью студентов.

Я глубоко вздохнула, поправила растянутый ворот свитера и постучала.

— Войдите! — рявкнули изнутри так, что штукатурка над косяком пошла трещинами.

Я толкнула дверь. Валерий Петрович Мартынов восседал за своим монументальным столом, как император Нерон, наблюдающий за пожаром Рима. Вид у него был торжественно-траурный. Видимо, он уже предвкушал, как будет аннулировать наши «автоматы» и наслаждаться нашими слезами.

— Истомина? — он поднял бровь. — Вы пришли сдаваться? Или, может быть, принесли повинную голову того несчастного, кто посмел покуситься на святое?

— Я пришла обсудить условия капитуляции, Валерий Петрович, — спокойно ответила я, подходя к столу. — Только не нашей.

Мартынов откинулся в кресле, сцепив пальцы в замок. На его лице играла улыбка сытого крокодила.

— Вы меня интригуете, Светлана. У вас есть ведомость?

— У меня есть нечто лучшее. У меня есть «обстоятельства дела». Я полезла в сумку. Профессор напрягся, словно ожидал, что я достану пистолет. Но я выложила на полированную поверхность стола два предмета.

Первый — обломок карандаша с золотым тиснением. «Koh-i-Noor», твёрдость HB. Элитная канцелярка для элитных подписей.

Второй — мятый, жалкой формы комок бумаги, который я тщательно разгладила ладонью прямо перед его носом.

Глаза Мартынова округлились. Он узнал этот карандаш. И, к своему ужасу, узнал свой почерк на изжёванном листе.

— Что это... — начал он, и голос его предательски дрогнул, теряя весь императорский лоск. — Где вы это взяли?

— В мусорной корзине, Валерий Петрович, — я говорила ровным тоном, как патологоанатом, диктующий заключение. — Прямо под вашим столом. Под обёртками от конфет и черновиками вашей гениальной статьи о римском праве.

Лицо профессора начало менять цвет, от благородной бледности к пунцовому, как у перезрелого помидора. Он всё понял.

Признаться себе в склерозе и истеричности? Никогда. Проще обвинить студентов-вандалов.

— Вы... — прошипел он, поднимаясь. — Вы рылись в моём мусоре?!

— Я проводила следственный эксперимент, —парировала я. — И нашла состав преступления. Халатность, повлекшая за собой тяжкие последствия для нервной системы третьего курса.

— Вы понимаете, что шантажируете преподавателя? — он навис над столом, пытаясь задавить меня авторитетом. —Это уголовно наказуемо, Истомина! Я вас отчислю! Прямо сейчас! Вон отсюда!

Я не сдвинулась с места. Терять мне было нечего, кроме стипендии, а её я и так теряла.

— Валерий Петрович, — я даже позволила себе лёгкую, едва заметную усмешку. — Шантаж — это когда требуют денег. А я предлагаю сделку во имя сохранения вашего, безусловно, высокого авторитета.

— Какую ещё сделку?! — брызгая слюной, рявкнул он.

— Представьте заголовки в газете института, — начала я рисовать перспективы. — Или, что хуже, шёпот в курилке преподавателей. «Великий Мартынов, светило науки, в припадке гнева выкинул ведомость в помойку, а потом заставил студентов искать её». Вся кафедра смеяться будет. Декан будет смеяться. А студенты...О, студенты народ злой.

Мартынов побледнел. Смех коллег для него был страшнее ядерной войны. Он мог пережить ненависть, но не насмешки.

— А какой альтернативный вариант? — буркнул он, медленно оседая обратно в кресло. Он сдувался на глазах, как проколотый шарик.

— Вариант номер два, — я пододвинула к нему разглаженный лист. — Ведомость чудесным образом находится. Скажем... раскаявшиеся воры, осознав тяжесть содеянного и величие вашей личности, подбросили её под дверь. Вы, как великодушный Цезарь, проявляете милосердие. Группа получает свои заслуженные «автоматы». Я получаю свою стипендию. Вы сохраняете репутацию проницательного педагога, чья строгость заставила преступников вернуть украденное. Красиво же?

Мартынов смотрел на мятый лист, потом на меня. В его глазах боролись ярость, стыд и прагматизм. Прагматизм побеждал. Он был бюрократом до мозга костей, а бюрократы знают: худой мир лучше доброй ссоры, особенно если ссора грозит потерей лица.

Он взял со стола другой карандаш. Покрутил его в пальцах.

— Значит, подбросили? — глухо спросил он.

— Абсолютно точно, — кивнула я. — Я сама видела, как какая-то тень метнулась по коридору. Испугались вашего гнева, Валерий Петрович.

— И ведомость... помялась в процессе транспортировки?

— Нервничали, сжимали в потных ладошках. Бывает. Человеческий фактор.

Он хмыкнул. Уголки его губ дёрнулись. Кажется, он оценил изящество, с которым я позволила ему выйти сухим из воды.

— Вы далеко пойдёте, Истомина... — протянул он, глядя на меня уже не как на надоедливую студентку, а как на опасного, но равного противника. — Если вас раньше не посадят.

— Не посадят, — твёрдо ответила я. — Я теперь знаю, где искать улики. И знаю, что самое важное обычно лежит в мусорной корзине.

— Идите, — махнул он рукой, пододвигая к себе ведомость. — И передайте старосте, чтобы зачётные книжки были у меня через час. И... Истомина?

Я замерла у двери.

— Да?

— Забудьте дорогу к моей мусорной корзине.

— Уже забыла, — соврала я и вышла в коридор.

Как только дверь за мной закрылась, я прислонилась к холодной стене. Ноги дрожали. Адреналин отступал, уступая место дикой усталости и ещё более дикому голоду. Но внутри разливалось странное, незнакомое раньше тепло. Я победила систему её же оружием.

В конце коридора маячила фигура Лёни. Увидев меня, он сорвался с места и подлетел, едва не сбив с ног. За ним, как цыплята за курицей, тянулась остальная группа.

— Светка! Ну?! — он тряс меня за плечи, глаза по пять копеек. — Он тебя не убил? Где ведомость? Мы слышали крик!

— Лёня, прекрати трясти меня, я не копилка, — я отцепила его руки. — Всё в порядке. Ведомость у него.

—Ты нашла её?! — выдохнул кто-то из толпы. — Как? Где? Кто вор? Мы ему морду набьём!

Я обвела взглядом своих однокурсников. Напуганные, готовые верить в любую чушь, лишь бы всё закончилось хорошо. Сказать им правду? Что их кумир — истеричка, забывшая про собственную помойку? Нет, пусть спят спокойно. Людям нужны легенды, а не правда.

Я криво усмехнулась.

— Вора нет, Лёня. Был просто один... потерпевший от собственной важности. Скажем так, возникло недопонимание между профессором и законами физики. Но мы заключили мировое соглашение.

— Ты гений! — завопил Лёня, готовый меня расцеловать. — Ты просто Шерлок в юбке! Светка, я твой должник навеки!

— Навеки не надо, — перебила я его восторги, чувствуя, как желудок скручивается в узел. — Идём в столовую. С тебя котлета. И пюре. И компот. Я только что спасла твою задницу, а она, при всей моей любви к тебе, стоит как минимум двух котлет.

— Да хоть весь буфет! — Лёня сиял, как начищенный пятак.

Мы двинулись шумной толпой к лестнице. Студенты галдели, обсуждая «чудесное спасение», строили теории заговора и восхваляли мою проницательность. А я шла и молча жевала воображаемую котлету.

Выйдя на крыльцо института, я остановилась. Серые ноябрьские тучи висели низко, угрожая дождём со снегом. Ветер пробирал до костей. Я сунула руку в карман куртки и нащупала там «трофей» — чупа-чупс, который «стрельнула» у первокурсника по дороге.

Развернула шуршащую обёртку, сунула леденец за щёку. Вкус дешёвой клубники показался мне божественным нектаром.

Я смотрела на серый город, на спешащих людей, на этот огромный, бестолковый муравейник. Сегодня я спасла курс, получила стипендию и бесплатный обед. Но главное — я поняла одну важную вещь, о которой не пишут в учебниках.

Закон и Справедливость —это две параллельные прямые. В теории они не пересекаются. Но на практике, если у тебя есть немного наглости, наблюдательности и компромата на судью, их можно заставить пересечься. И даже завязать узлом.

— Ave, Caesar, — тихо шепнула я серым облакам, салютуя чупа-чупсом. — Идущие на обед больше тебя не боятся.

Впереди была долгая жизнь, полная идиотов, преступников и начальников-самодуров. Но теперь я знала правила игры. И я собиралась в ней выигрывать. Даже если для этого придётся рыться в мусоре.