Тайна рубиновой колыбели

«Моя дорогая, умоляю, скажи мне прямо, что ты думаешь».

Генрих VIII

Сентябрь, 1513 г.

Полночь. Преддверие дня памяти Святого Михаила.

Сентябрь никогда не жаловал тёплой погодой. Седовласый настоятель церкви, отец Фабиос, ведя службу, кутался в грубую волчью шкуру, наброшенную поверх рясы. Единственным островком тепла была маленькая жаровня в сакристии, возле которой растирали онемевшие пальцы бедняки. Там же раздавали похлёбку и угощали подслащённым кусочком белого хлеба. Запах тлеющего угля смешивался с вечным запахом сырости, исходившим от протекающих сводов. С потолка падали тяжёлые капли, оставляя тёмные следы на каменных плитах.

Отцу Фабиосу донесли о прибытии болящей королевы и, как бы он ни противился решению государя, сколько бы доводов ни приводил о том, что церковь непригодна для ночлега, ему пришлось покориться и дать согласие. Свободная келья в северном крыле была не самой тёплой и устроенной. Крыша протекала, стены страдали от тяжкого бремени. Надежды о том, что церковь после венчания Генриха VIII восстановят, обернулись пылью. И дело было не в том, что король отвернулся от веры (что заведомо считалось ложью), а в желании Фрая Диего Фернандеса, главного советника и исповедника Екатерины Арагонской, посещать эти стены и неустанно молиться о благополучии своей подопечной.

Генрих устал от пререканий с супругой, которая стала чаще спорить и защищать в разговоре монаха из испанских земель. Ему вообще стало казаться, что тот намеренно настраивал её против государя и использовал имя Господа для низменных целей. Оттого он и отозвал средства, выделенные для Гринвичского прихода, и запретил жене использовать свои сбережения. Теперь же Генрих был занят французской кампанией, и его меньше волновало состояние Катерины, чем положение Англии на международной арене.

Схватки у королевы начались ещё днём. С утра она мучилась от недомоганий и изжоги, просила лимонной воды и страдала от головокружений. Когда же её тело испустило воды, придворные няньки и акушерки позвали на помощь лекаря. Долгое время у королевы не получалось зачать ребёнка. Два года назад она уже потеряла малыша. Ему посчастливилось прожить месяц, и маленький Генрих, названный в честь отца, скончался. А ещё раньше у Катерины случился выкидыш. С тех пор она ни дня не провела без молитв о скором материнстве. Даже супруг, охладевший ввиду сих обстоятельств, не переставал верить в то, что когда-то у него всё же родится сын, здоровый и крепкий.

Всё ещё была полночь. И всё тот же конец сентября подбирался к холодной Англии. Это была безлунная ночь. Не было ни звёзд, ни тумана. Лил дождь. Капля за каплей просачивались сквозь каменные стены церкви, и кто-то прижимал тряпку, чтобы собрать влагу. Затем её надобно было выжать, чтобы напоить страдалицу. Шёпот разносился эхом по небольшой келье старой церкви Святого Алфегия. От неё до дворца было меньше мили, и стоило бы пригласить лекаря, но королева не давала на то согласия. Её выхаживали монахини, тая надежду на лучшее. И сим лучшим именовалось скорейшее испускание духа. Всевышний мог бы спасти бедняжку, но отчего-то ей становилось только хуже.

— Мы сведём её в могилу. — Сухо произнесла матушка Стелла. Старушка еле держалась на ногах, опираясь на витиеватую клюку. — Господь не простит нам этот грех.

— Я привёз сию практику из Испании, она основывается на арабских методах врачевания. Дождевая вода, просочившаяся через старые камни, вбирает в себя силу земли и обладает особыми успокаивающими свойствами. — Спокойно ответил ей человек, не отходивший долгие часы от кровати королевы. Она словно готовилась испустить последний вздох, рукой цепляясь за подол чужого платья. Никто не понимал методы Диего. Его считали фанатиком, еретиком, но его близкое к королеве положение не давало никому сообщать о своих доводах вслух.

— Диего… — Её губы разомкнулись, чтобы с трудом, едва слышно промолвить имя своего поверенного. — Мой сын…

Говорить о том, что часом ранее из кельи вынесли мёртвого младенца, Диего не стал. Не посмел бы. Совесть не позволила, а сердце сжалось. Он не мог приложить руку к гибели королевы. Она стонала от боли, корчилась, когда судорога вновь сковывала всё тело. Это по его вине Катерина оказалась в стенах церкви Святого Алфегия, где монашки, не ожидавшие сего визита, теперь отчаянно молились, перебирая морщинистыми пальцами крупные чётки.

— Бог оказался милостив к нему, Каталина. — Диего тяжело вздохнул, возлагая похолодевшую ладонь на голову королевы. Сколько ещё он собирался поить её водой? Женщина была изнурена и истощена, она не могла двигаться и перестать изливаться кровью. Король казнит его, непременно казнит, если Катерина не доживёт до утра. Смерть наследника он ещё мог стерпеть, потому что привык, как бы то цинично ни звучало, но гибель законной супруги…

— Позвольте вызвать лекаря из дворца. — Молоденькая монахиня сложила руки в молитве и заглянула в тёмно-зелёные глаза Фернандеса. Он пробыл подле Катерины более семи лет, являясь её самым доверенным лицом, и сейчас, когда пришла пора действовать решительно во имя её спасения, Диего медлил. Хотелось бы ему не выдавать своего волнения, но правая рука дрожала. Не выходило собраться с мыслями, и он надеялся на чудо. Впрочем, как и все в эту ночь.

После того, как Катерина повела в бой английскую артиллерию против восставших шотландцев, риск потери ребёнка стал необычайно высоким. Будучи на шестом месяце беременности, королева не страшилась опасности — она назначила опытного военачальника Томаса Говарда, графа Суррея, командующим армией на севере, и поручила сэру Томасу Ловеллу собрать второй, резервный корпус в Мидлендсе, чтобы в случае необходимости поддержать основные силы. Именно этот корпус Катерина решила возглавить лично.

О недавних событиях напоминал аромат крови и пороха, всё так же витавший в воздухе. И казалось, Катерине не переставали мерещиться образы её соплеменников, бросившихся в огонь битвы при Флоддене. Она зажмурилась, издав вопль, полный боли. Холодный пот выступил на лбу.

Сознание путалось. Память подкидывала всё новые и новые ужасные сцены. Вот артиллерийская канонада, которую королева так старательно снабжала, смолкла, уступив место иному гулу — хриплой ругани, звону железа о железо, топоту тысяч ног в грязи и душераздирающим крикам. Атака шотландцев, спровоцированная её орудиями, захлебнулась в утомительной бойне. Длинные пики, символ рыцарской гордости, беспомощно цеплялись за мокрые плащи и скользили по наклонным щитам, а воины, облачённые в тяжёлые латы, падали в глинистую жижу и захлёбывались в ней, не в силах подняться. Битва распалась на тысячи отчаянных схваток, где гибли не просто бравые солдаты — в тот день гибли отцы, сыновья, братья.

И Катерина, погибающая сейчас от тягот родов, как и тогда, видела отчётливо перед собой безмолвное болото, усеянное грудами измученных тел. Стоны раненых сливались с плачем мародёров. Она хотела закрыть уши, но бессилие вынуждало её быть покорной. Гордость Шотландии — её король, архиепископы, графы — истлевала в общей могиле.

Вдруг тишину разрезал истошный детский плач, и Катерина распахнула глаза. Как это? Откуда? Диего держал на руках младенца, закутанного в расшитую золотом красную парчу. Наследник. Её маленький сын. Боль оставила её, и она, невзирая на слабость и сладкую дремоту, протянула к нему руки.

— Дай мне его… Mi vida, mi amor… — Королева плакала, и горячие слёзы, растекаясь по щекам, падали ей на грудь. Стоило ребёнку оказаться в её объятиях, как раны чудесным образом стали затягиваться и исчезать, словно они никогда не терзали бархатную кожу, словно по ней никогда не струилась кровь.

— Мы нашли его на пороге церкви. Вероятно, какая-то душа, разрывающаяся между грехом и милосердием, подбросила его ночью, надеясь, что святое место даст дитяти приют. — Настоятельница перекрестилась. Нянечки окружили королеву, помогая той управиться с ребёнком. Но он к тому моменту уже спал. Его личико было необычайно спокойным и бледным, словно выточенным из воска. Тонкие веки с синими прожилками были закрыты, а на крошечной шее лежала золотая цепь с неким ключом, поблёскивающем в полумраке.

Диего смотрел на всё задумчиво. Нет, не мать оставила его. Ни одна женщина, даже в безумии или отчаянии, не смогла бы создать подобное. Ларец, в котором нашли мальчика, был вырезан из цельного куска кроваво-красного камня — рубина или граната столь тёмного оттенка, что он казался чёрным, пока на него не падал свет. Тогда он оживал, загораясь изнутри сотнями багровых искр, будто в нём тлели угли ада. Запах, исходивший от него, был чужд церковному приходу — он был сладким, напоминающим тыквенный пирог или шоколад. Сам ларец был холодным и тяжёлым. Простолюдинка не могла бы позволить себе такую роскошь.

— Никто не должен узнать о том, что Её Величество потеряла ребёнка. Он жив и находится в добром здравии. — Распорядился Диего, не сводя глаз с Катерины, прижимающей к груди младенца. Она была счастлива и, по всей видимости, недуг наконец отступил. Чудо, поистине чудо, ведь эта женщина уже переступила порог бытия и готовилась к смерти.

— Кто-то прислал нам святыню. Или предзнаменование. Или, Боже упаси, долг, который нам придётся оплатить. — Послышался голос молоденькой монахини. Её тонкие губы дрожали, а большие серые глаза налились слезами. — Откуда нам знать, что до нас снизошло — Божья милость и Антихрист?

Матушка Стелла, не побоявшись кары Всевышнего, ударила её по лицу, и монахиня вжалась во влажную стену, прижимая ладонь к горящей щеке. Кожу словно терзало несколько десятков игл. Диего нахмурился — не начал ли этот младенец сводить их с ума?

— Сестра Агата, как не стыдно говорить о таком в доме Божьем? — Матушка Стелла говорила чётко, тряся подбородком. Она не боялась, но кое-что в её душе всё-таки закралось, тёмное, непреодолимое. — Может, это дитя знатной дамы? Из герцогского дома? И ларец — фамильная реликвия. Диего, скажи нам, что ты думаешь?

Он отозвался не сразу, заворожённый тем, как губы младенца сладко припали к груди Катерины. Она кормила его, поглаживая голову с тонкими тёмными волосами. Если мальчик окажется не похожим на мать или отца, то о подмене станет известно в одночасье.

— Знатные прячут грехи в дальних поместьях, а не выставляют у церковных дверей на всеобщее обозрение в ящике, с которого полк содержать можно. — Заговорила сестра Доркас, кутаясь в шаль из овечьей шерсти. Она вышла с тазом воды, которую долго грела у очага в сакристии. — Сестра Агата может быть вполне права. Нам неизвестно, откуда этот ребёнок.

Матушка Стелла только бросила в её сторону строгий взгляд. Сестра Агата поцеловала крест, висевший на шее.

— А где ларец? Хочу взглянуть. — Диего потёр переносицу. Ему жутко хотелось спать. Он прекрасно понимал, что не арабские практики спасли королеву. Что-то иное, необузданное оказалось для неё лекарством. На ней в самом деле не осталось ни царапины, ни разрыва. И сама женщина выглядела бодрее и веселее.

— Так на пороге и оставили. Мы скорее ребёнка в тепло заносить. — Сестра Доркас поставила таз на пол. Надобно было согреть малыша и предупредить гибель. — На ларце-то не наши узоры. Похожи на те, что у старьевщика Авраама в книжках, того, что с востока… Иудейские письмена, что ли.

Фернандес рвано выдохнул. Что они вообще могли знать об этом ребёнке? О ларце, в котором он был найден? Не дьявольское наваждение ли это для скорбящей души? Не сносить Диего головы, если с королевой что-то случится. Он сам поспешил на улицу, оставив Катерину на попечительство матушки Стеллы. Мигрень не оставляла шансов. Мужчина спустился по обветшалой лестнице, миновал длинный проход и вышел к тяжёлым дверям. Ему понадобилось навалиться на них всем телом, чтобы одна из них отворилась.

Дождь не переставал орошать землю. Он стегал её так, будто наказывал за скудный урожай. За это лето мало что взошло на полях, и народ беспокоился о своём положении. Осень пройдёт быстро, за ней последует зима, безжалостная и суровая. И самое страшное было даже не это. В привилегированных кругах затевались разговоры о свержении Генриха. Король стремился к усилению своей власти, ограничив влияние традиционных элит, и проводил реформы, которые ограничивали влияние аристократии и церковных иерархов. В народе поговаривали, что совсем скоро разразится гражданская война. Все готовились к худшему.

Диего вышел на порог. Каменные плиты, залитые дождём, начинали понемногу расходиться по разным сторонам. Наступать на них было страшно. Ещё днём здесь было знойно. Распускались первые осенние цветы, высаженные монахинями на территории клуатра, собирались готовить яблочное варенье. Никто не мог подумать, что уже ближе к вечеру разразится такой ужасный ливень.

Ларца нигде не было. Диего нарочно обошёл приход, прошёлся по ступеням. Вероятно, кто-то из бедняков в эту ночь здорово обогатился, когда стащил рубиновый ларец прямо из-под носа монашек.

— Боже, я надеюсь, Ты знаешь, что делаешь… — Промолвил Диего и вернулся в келью.

К тому моменту Катерина и её малыш спали, прижавшись друг к другу. Им принесли несколько перин, поверх положили овечьи шкурки, в ногах у королевы лежал небольшой плед, связанный вручную, — подарок от одной из её служанок. Их оставили до утра, решив, что на рассвете пригонят карету вместе с лекарем. Нужно было осмотреть мальчика и убедиться, что он был в самом деле здоров.

До того, как солнце коснулось влажной земли и яркими лучами засверкало в лужах, Катерина проснулась. Ледяная сырость от каменного пола поднималась сквозь все слои соломы и ткани, и её плечи, не прикрытые одеялом, занемели. Она открыла глаза в полной тьме, не сразу понимая, где она и что за тяжесть лежит у неё на руке. Потом память вернулась, и сердце сжалось от боли — привычной, ноющей по своей потере, и новой, острой тревоги за это дитя.

— Мой принц. — Слабо позвала его Катерина, но мальчик не проснулся. Она испуганно стала тормошить его. Боже, только не это, не дай испытать этот кошмар вновь! Пальцы встретили кожу холодную, как мрамор, и неподвижную. Ни малейшего движения грудной клетки. Ни облачка пара в морозном воздухе. — Мой милый, что с тобой?

Она приложилась губами ко лбу младенца — холод. Прижала ухо к груди — тишина. Отчаяние сменилось слепой, яростной решимостью. Катерина откинула шкуры, начала растирать крошечные ручки, дышала ребёнку в рот, повторяя те скудные приёмы, которые когда-то видела у повитух. Слёзы текли по её лицу и падали на его неподвижные веки.

— Нет, пожалуйста, прошу Тебя, Всевышний… — Королева сорвала с его шейки цепь, и ключ с рубином упал на пол, ударившись о камни.

В тот же миг под её ладонью грудная клетка младенца вздрогнула, затрепетала и совершила глубокий, шумный, живой вдох. Малыш пошевелился во сне, уткнувшись личиком в складки её дорожного платья. Его дыхание было на удивление ровным и тихим. Он только тихонечко закряхтел, как обычно это делали все дети. Стыд и облегчение накатили одновременно. О ключе она даже и не вспомнила.

Катерина заулыбалась. Счастье пульсировало отныне в её теле, танцевало в сердце. Мама. Она была мамой. Она была привязана этим пережитым ужасом, этой минутой абсолютной тьмы, когда она думала, что потеряла и этого сыночка тоже. Но Катерина успела поймать его на краю бездны и не дала упасть. А ведь он сделал это гораздо раньше, когда его только-только положили ей на вздымавшуюся от боли грудь.

Прошла с той ночи неделя. Утро выдалось жарким, солнечным. Генрих возвратился в свою основную резиденцию — Плацентию. Это был не просто дворец, а тщательно спроектированный мир для наслаждений, празднеств и отдыха от суеты Лондона, к которому удобнее всего было добираться по воде. Его краснокирпичный фасад, созданный по воле отца короля, Генриха VII, гордо высился на южном берегу Темзы, растянувшись вдоль реки. Со стороны реки к дворцу вела оживлённая пристань, а за комплексом зданий, защищённых высокой стеной, простирались тенистые королевские парки, разбитые для охоты и прогулок.

Внутри дворец представлял собой лабиринт роскошных покоев. В его архитектуре угадывалось влияние континентальной моды, особенно бургундской, что проявлялось в высоких башнях и особом устройстве королевских апартаментов. Центром светской жизни, конечно, был великолепный банкетный зал, а рядом располагались построенные Генрихом VIII конюшни, кузницы, арсеналы и огромный тилт-ярд для рыцарских турниров и тренировок в искусстве джигитовки. С северной стороны, у самой воды, возвышалась пятиэтажная башня-донжон, откуда открывался величественный вид на речной путь.

Когда Генрих, ещё пахнущий дымом походных костров и дорожной пылью, вошёл в свои покои, его ждало неожиданное зрелище. Вопреки обычаю, Катерина не вышла встречать его в парадных залах. Она ждала в своих личных, полумрачных апартаментах, куда из-за высоких окон, затянутых слюдой, проникал лишь тусклый осенний свет. Воздух здесь был тяжёл и неподвижен, пропах травами, ладаном и кисловатым молочным духом детской. И она держала на руках свёрток, завёрнутый в тончайшие, но не по-королевски скромные пелёнки.

— Генрих… — Её голос прозвучал тихо, но чётко, перекрывая шум дворца за дверью. — Он родился, пока ты брал Турне. Слишком скоро. Так скоро, что мы не смели послать весть, боясь сглазить его хрупкую жизнь.

Король замер. Взгляд его скользнул с лица жены, исполненного немой мольбы и непоколебимой решимости, на крошечное личико младенца. Он приметил пухлую розовую плоть здорового наследника. Этот ребёнок выглядел крепким, только его дыхание было мелким и частым, как у недавно вылупившегося птенца. Но он был жив. И в глазах Катерины горел материнский восторг. Она передавала своему королю сына так, словно предъявляла факт победы, выстраданный в его отсутствие, и свою непререкаемую волю, эту жизнь сохранившую.

— Этот ребёнок не будет таиться в полумраке, как монастырский послушник. Он будет явлен. Завтра утром. — Генрих взял на руки мальчика, боясь сделать ему больно, вместе с ним он подошёл к окну.

Триумф после Флоддена уже требовал грандиозного празднества, победа над Францией подтверждала превосходство Англии. Теперь же пир получал новое, сокровенное значение — представление наследника. Генрих ощущал себя властелином мира.

— Хочу, чтобы его нарисовали. — Проронила Екатерина, вставая наконец с постели. — Мы так давно мечтали о нём…

— Я приглашу лучшего писца. — Генрих покачивал сына, никак им не налюбуясь. Катерина прильнула к нему, уложила голову на могучее плечо. — Благодарю тебя, любовь моя.

Лгал ли он ей? Может быть. При дворе роились слухи о нескольких фаворитках короля. И Катерине оставалось только терпеть эти унижения, не говоря ни слова.

Уже через час дворец Плацентия, только что встретивший короля осенней сонливостью, забился в лихорадке приготовлений. Распоряжения сыпались одно за другим. Гонцы понеслись в Лондон, чтобы собрать ближайших лордов, епископов и послов. Кладовые и винные погреба вскрывались, чтобы достать вяленую дичь, павлинов, сладости и бочки с элем и гасконским вином. Повара и пекари начали суматошную работу, а слуги — мыть полы Большого Зала, чистить гобелены и расставлять вдоль стен длинные дубовые столы и скамьи.

Диего был в церкви, когда пришло известие о том, что король дал согласие на восстановления святилища, где его жене и сыну был дан кров.

— Будут присланы рабочие. Залатают крышу, подделают стены, поправят фасад и восстановят печи. — Отец Фабиос высился над прихожанами и кивал, вычитывая ту или иную строчку из послания. Он и сам, наверное, не верил в написанное, передавал бумагу матушке Стелле. Она охала, щурилась и читала то же самое.

Фернандес в то время сидел у окна и чистил кадило, снимая с него прилипший воск. Он всё думал о ключе, найденном в келье. Катерина забирать его напрочь отказалась. Она боялась, что кто-то из приближённых к королю мог узнать его и посеять слухи о незаконном рождении её маленького сына. О его судьбе она пеклась больше прежнего.

— Диего… — Кто-то дотронулся до его плеча, и мужчина вздрогнул, тотчас же спрыгивая с подоконника. — Диего…

Голос не принадлежал ни мужчине, ни женщине. Он, человек просвещённый и образованный, он, мужчина взрослый (а ведь на тот момент Диего минуло двадцать пять лет), вдруг стал страшиться собственной тени, которая отчего-то двигалась совсем иначе.

— Кто ты? — Произнёс он почти одними губами, чтобы не привлекать внимание отца Фабиоса.

— Тьма… — Мурашки заскользили вдоль позвоночника. Случилось! Нечистый пожаловал в храм Божий!

— Изыди! — Прошипел Диего сквозь зубы. Арабские врачи, у которых он учился при дворе испанской фамилии, поговаривали, что кроме бесов и чертей существовали и такие злые духи, что могли ступать на священную землю. И защититься от них было возможно только с помощью зачарованного амулета. Диего нащупал в кармане тот самый ключ. Он сделался горячим, словно налился чужой кровью.

— Как невежливо. — Его тень двинулась вправо и разделилась на две части. Та другая, чуждая ему, вскоре нырнула в угол прихода, где почти не было света. И уже оттуда потянулась аккуратная женская рука, пальчиком поманившая его к себе.

Его ноги двинулись сами по себе. Как бы он ни сопротивлялся, они шли вперёд, наперекор здравому смыслу. Диего даже пробовал молиться, но слова путались, буквы проскакивали, он сбивался с ритма, забывал нужные фразы.

— Один разговор, не более того. — Черноволосая красавица скрывалась в полумраке, одетая в просторную тунику. На голове у неё был бледно-голубой платок. От её фигуры исходило тусклое свечение, и Диего одёрнул себя, когда понял, что залюбовался её красотой. — Кому был отдан ребёнок?

Внутри похолодело. Неужели кто-то из монашек проболтался? То, что сотворил советник королевы, не имело оправданий. Он пошёл на преступление ради Катерины, но даже она ввиду обстоятельств не смогла бы оценить его добрых помыслов и намерений.

— О чём Вы? Я не слыхивал ни о каких детях. Двери церкви Святого Алфегия открыты для всех нуждающихся, но это не приют. — Диего нахмурился. Тьма насупилась тоже. У неё было не так много времени, а этот мужчина смел ещё препираться.

— Слушай, друг мой, я своими глазами видела, как здешние монашки взяли дитя из рубиновой шкатулки. И если ты намеренно мне лжёшь, значит, ты что-то скрываешь. — Тьма рыкнула на него, во тьме блеснули самые настоящие острые клыки. Она была готова наброситься на этого человека и снять с него плоть.

— Что ты такое вообще? — Он вжался в стену и побледнел. Тьма сделала глубокий вдох, провела рукой по золотым кудрям Диего и плавно опустила ладонь на его плечо.

— Посланница Господа. — Тьма шумно выдохнула. — Я ангел-хранитель этого малыша. И мне важно знать, куда ты его дел. Ты понятия не имеешь, кому он принадлежит на самом деле. И то, что он оказался здесь, это великий дар. — Каждое слово ей давалось с трудом. Что она скажет теперь Кристине? Как сообщит ей, что у неё есть ребёнок?..

После раскола времени, после того, как Тьма бежала из Триединства, мир во многом изменился. Появились параллельные измерения, неизведанные вселенные. Повествование, раньше охватывающее разом всё человечество, его прошлое, настоящее и будущее, получило новый виток. Тьма и Солнце, соединившись в сладострастии спустя множество веков, породили мост между миром мёртвых и миром живых, и Луна засияла вновь, получив имя Ярэах.

Кристина не могла знать о том, что после ночи, проведённой с любимым, она стала матерью. Но там, за призмой веков, за осознанием их быстротечности, на свет явился младенец, которого она спрятала от незнания здесь, в XVI веке, оставив шкатулку на пороге церкви Святого Алфегия. Когда-нибудь Тьма наберётся смелости и во всём сознается — как заставила невинное дитя принять в себя силы Смерти, как передала его в руки монахинь, как не уследила за тем, что он оказался при дворе Генриха VIII. Настанет день, и Тьма покается, чего не делала несколько тысячелетий.

— Королева родила этой ночью ребёнка. Это всё, что мне известно. — Спокойно ответил Диего, и Тьма усмехнулась.

Всё с этим мужчиной было ясно. Его преданность Короне подпитывалась не только желанием служить. Он любил Катерину как женщину, как ту, что он мечтал защитить. Но разве возможно покорить воительницу, подарившую мужу окровавленную рубашку своего врага? Именно по этой причине Тьма когда-то бежала. Необузданная, непокорённая, её не предали, но её и не приняли.

Впрочем, ей пора была возвращаться к хозяйке. Впереди было слишком много испытаний. Но сейчас Тьма размышляла совсем о другом. Покинув старую церквушку и выйдя на улицу, она обратила взгляд к небу. Эти люди ничего не знали о создании мира, они и не подозревали, что когда-то он может оказаться под угрозой. И что самое страшное — эта разрушительная сила уже подкрадывалась, гналась за самой Тьмой, боявшейся подчинения. Ей ещё придётся сюда вернуться, потому что Истина, та часть времени, что всегда проповедовала добро, требовала единства. И как бы Тьма от неё ни бежала, она лишь догоняла саму себя в тщетных попытках стать независимой.

За всем стоял баланс. Такое неоднозначное, любопытное слово. Потеряв что-то, мы обретали. Получая, мы теряли это снова. Из начала в конец. Из конца в начало. Человек рождался — человек умирал. Жизнь вспыхивала, и смерть её гасила ледяным дуновением. Такова была природа всего того, что когда-то, очень и очень давно, было создано. Пройдёт время. И оно тоже исчезнет. Ибо это правило, это аксиома; ей подчиняются все — от мало до велика — кто познал и радость, и печаль, и болезнь, и выздоровление. И нельзя здесь ни плакать, ни смеяться. Истина проходит через нас красной нитью, соединяя с другими, кто тоже познал её.