Тайна в «Прибрежной»

Глава 1

Дождь в Вереске идёт тонко и ровно. Не ливнем — скорее постоянной сеткой, от которой быстро намокают рукава и край капюшона. Я выхожу из стеклянных дверей архива и не поднимаю головы. Мне хватает мокрых ступеней и людей, которые торопятся так, будто их ждут не дела, а объяснения.

Лужи растягиваются вдоль бордюра, и я переступаю через них, стараясь не поскользнуться. Холод проходит через тонкую подошву и поднимается выше, в ноги. Пальцы сами находят шов внутри рукава: подкладка пришита грубо, нитка цепляет кожу. Я провожу по ней большим пальцем один раз, потом ещё. Это не привычка на каждый день — скорее якорь на случай, когда собственный темп начинает сбиваться.

У входа в метро плотная толпа. Я сворачиваю мимо. Сегодня мне не нужно, чтобы меня толкали плечами и отвлекали чужими разговорами. Я весь день была «между людьми»: в лифте, где кто-то смеялся в телефон слишком громко; в коридоре, где начальник хлопнул по плечу и спросил, справляюсь ли; в переговорке, где слова летят быстро и ничего не стоят, но звучат уверенно.

Я отвечаю, киваю, делаю лицо. Это не талант. Это защита. Если я начну вслушиваться, придётся принимать решения, которые мне не нужны.

До набережной идти недолго. Город устроен так, что прямые улицы всё равно выводят к воде, даже если ты этого не планировал. Я выхожу к перилам и задерживаюсь на секунду, чтобы поправить ремень рюкзака. Мокрый металл под рукой холодит ладонь. По реке идут мелкие круги от дождя, фонари отражаются неровно — просто из-за ряби и ветра.

Я не останавливаюсь надолго и иду вдоль берега. Так проще дышать: влажно, но без плотного запаха транспорта и кофе. Телефон вибрирует в кармане, и я понимаю, кто это, ещё до того, как достаю его.

Антон.

Я смотрю на имя и не беру сразу. Мне нужны пару секунд, чтобы не войти в чужую тревогу с того же места, где закончился рабочий день. Три гудка — достаточно.

— Да.

В трубке короткая пауза и дыхание. Он держит её так, будто боится расплескать то, что внутри.

— Селеста… Ты где?

— На набережной. Что случилось?

Он отвечает ровно. Слишком ровно.

— Можешь встретиться? Сейчас.

Я чуть сильнее нажимаю пальцем на шов под подкладкой. Нитка впивается, и это помогает не сорваться. Ему известно, что я не люблю внезапных встреч, но если он просит — значит, правда прижало.

— Я не буду бегать за тобой по городу, — говорю я сухо, но стараюсь мягче. — Скажи место.

— «Семь трав». Ты знаешь. Возле реки.

— Знаю. Буду.

Я сбрасываю звонок и на секунду задерживаюсь под козырьком: с края капает прямо на перила, вода стекает по металлу и исчезает вниз. Иногда хочется уметь так же — уходить без следа.

Я иду к кафе.

В «Семи травах» пахнет корицей и мокрыми куртками. Здесь всегда тепло, но это тепло не про заботу, а про то, чтобы человек задержался. Антон уже сидит у окна. Перед ним — стакан воды. Не чай, не кофе, просто вода, как в местах ожидания.

Он поднимает голову. Лицо спокойное, глаза выдают усталость: красные, сухие. Он не плакал. Он просто не спал.

— Привет, — говорю я и снимаю перчатки.

— Привет.

Я сажусь напротив. Стул скрипит, и этот звук кажется слишком громким на фоне его молчания. Я не заказываю ничего сразу: сначала нужно понять, что именно он принёс мне в руки.

Антон держит стакан двумя руками, но не пьёт. Пальцы напряжены, на костяшках бледные полосы от сжатия. Он держит стакан так, будто, отпусти — и поплывёт сам.

Я чуть наклоняюсь к нему:

— Антон… давай по порядку. Что случилось?

Он кивает быстро, как человек, который пришёл не обсуждать, а добиваться действия.

— Наташа не отвечает.

Слова простые, и от них становится тесно.

— Сколько? — спрашиваю я тише, чем собиралась.

— Четыре дня.

Четыре дня — это уже не «забыла». Либо выбор, либо отсутствие возможности выбрать.

— Вы поругались? — уточняю я. Без нажима — просто по делу.

— Нет. — Он даже не обижается, просто отрезает. — Нет, Селеста. Мы не ругались.

— Что было последним? Сообщение? Звонок?

Антон достаёт телефон осторожно, будто это вещь, которую опасно показывать.

— Сообщение. И голосовое.

— Прочитай мне, — говорю я.

Он не сразу разблокирует телефон. Смотрит на экран так, будто решает, имеет ли право произносить это вслух. Потом всё же читает. Голос ровный, но в паузах слышно, как он сглатывает.

— «Тоня, я норм. Не переживай. Тут всё… всё как обычно. Только если будешь звонить, не говори… не говори, где я. Просто спроси, как дела. Я потом сама. Ладно?»

У меня внутри похолодело — не от страха, от злости. Такой, которая приходит, когда человек пытается защитить близких от тревоги и этим делает хуже.

— «Не говори, где я», — повторяю я. — Кому не говорить? Кто может слушать?

Антон качает головой.

— Не знаю. Сначала подумал… ну ты понимаешь. Богатые. Усадьба. Им нравится тишина. Служанкам не положено болтать.

— Антон… она служанка. Это работа. Не клетка.

Он смотрит прямо.

— Она в «Прибрежной». У Ланских. Там охрана, пропуск. Я звонил по номеру, который она дала. Мне сказали, что Наташа на месте и занята. И что перезвонит.

— И не перезвонила.

— Нет.

Пальцы снова находят шов внутри рукава. Я провожу по нитке медленно, как будто проверяю, держит ли.

— Почему ты сам не поехал? — спрашиваю я. — Четыре дня… Антон, почему ты сидишь здесь?

Антон не взрывается. Он смотрит в окно, где дождь размывает свет фар, и отвечает тихо, будто ему стыдно, но он всё равно говорит:

— Потому что если я поеду один и начну требовать, меня развернут у ворот. Или сделают вид, что меня не существует. Я для них никто. Брат служанки. Я боюсь сделать хуже. Я и так… — он замолкает, челюсть напрягается. — Я и так не понимаю, что делать.

Я даю ему секунду — просто чтобы он вдохнул.

— И поэтому ты решил, что я — волшебный ключ? — спрашиваю я, и в голосе получается больше усталости, чем сарказма.

Он морщится.

— Нет. Я просто знаю, что ты умеешь смотреть. И не боишься быть неудобной.

«Неудобной» — звучит красиво. Я боюсь постоянно. Просто мне проще бояться чужих людей, чем себя.

— Я не следователь, — говорю я. — Я не умею «выяснять». Я умею замечать.

И добавляю, чтобы он не услышал отказ там, где его нет:

— Но я могу попробовать.

Антон выдыхает — негромко, будто стесняется облегчения.

— Мне и нужно, чтобы кто-то заметил, — отвечает он.

Я киваю на телефон.

— Голосовое включай.

Антон протягивает телефон. Руки дрожат едва заметно. Аппарат тёплый от его ладоней. Я нажимаю воспроизведение.

Наташин голос звучит тихо, будто она говорит рядом с кем-то ещё, кому не нужно слышать.

«Тоня, привет. Я правда норм. Просто тут… тут много всего, и лучше лишнего не писать, ладно?» — пауза; на фоне слышен шум. Не музыка и не улица — звук ровный, как незакрытый кран. — «Если кто-то спросит, скажи, что я… что я занята. Всё. Не придумывай. Я потом сама. И не переживай. Я… я аккуратно. Я всегда аккуратно».

В конце короткий смешок, нервный. Запись обрывается резко, будто она нажала «стоп» в панике или её прервали.

Я выключаю и возвращаю телефон.

— Она там не одна. И она боится, — говорю я.

Антон кивает так, будто признал это вслух впервые.

— Я тоже так слышу.

Стакан воды перед ним остаётся нетронутым. Я замечаю, как он переставляет пальцы на стекле, но не подносит к губам.

— Ты говорил с кем-нибудь ещё? — спрашиваю я. — Из тех, кто там работает? У неё есть подруга?

Антон качает головой.

— Она никого не называла. Только управляющего. Рунов, кажется. Она говорила: «Строгий, но справедливый». Как будто повторяла формулировку.

— А Ланские?

— Про них она почти не говорила. Сначала — да: красиво, река, парк. Потом — всё меньше. И она стала как будто… — он ищет слово. — Сжиматься что ли, когда речь заходила о работе.

Я понимаю, о чём он. Люди замыкаются, когда вокруг слишком много чужого контроля. И ещё — когда они стараются говорить нейтрально, чтобы не тревожить тех, кого любят.

— Наташа всегда была такой осторожной? — спрашиваю я.

Антон на секунду почти улыбается. В этой улыбке появляется не облегчение, а память.

— В детстве она таскала домой воду. Могла купить сладкое, игрушку — что угодно. А она брала самую дешёвую бутылку и несла. И говорила: «Чтобы было». Я смеялся, а она злилась: «Это важно».

Он замолкает, смотрит на свой стакан так, будто там можно увидеть ответ.

— Я думал, она просто странная, — добавляет он тихо. — А сейчас мне кажется, она всегда жила так, будто что-то может закончиться.

— Ты писал ей каждый день?

— Да. Сначала спокойно. Потом… уже не спокойно.

— Ответов нет?

— Ноль.

У меня всё сопротивляется: не хочу ехать в чужую усадьбу, не хочу лезть в чужие правила. Я не люблю места, где на тебя смотрят как на мусор, который надо спрятать под ковёр. Но я вижу Антона — и понимаю, что отказ будет не «разумным». Отказ будет привычным.

— Что ты от меня хочешь? — спрашиваю я всё равно. До конца. Чтобы он произнёс.

Антон поднимает взгляд.

— Поезжай туда. В «Прибрежную». Просто посмотри. Поговори. Узнай хоть что-то. Я не прошу чудес. Я прошу, чтобы это перестало быть молчанием.

Слово «молчание» звучит как то, что уже давит на него физически.

— Есть ещё что-то? — спрашиваю я. — Не только сообщения?

Антон кивает. И на миг выглядит старше.

— Есть письмо.

Он достаёт из внутреннего кармана сложенный лист и кладёт его на стол. Обычная бумага выглядит нелепо в нашем времени, и от этого становится опаснее: обычное проще отнять.

Края чуть влажные — то ли от его рук, то ли от дождя. Он, судя по виду, мял этот лист слишком много раз.

Я беру письмо. Оно лёгкое, и в этом есть неприятная хрупкость. Разворачиваю. Почерк Наташи мелкий, ровный, выверенный. В нескольких местах буквы давят бумагу сильнее, чем нужно.

Я читаю глазами.

«Тоня.

Не переживай. Я жива. Просто не могу часто писать. Тут так.

Если тебе будут звонить и спрашивать — не говори ничего лишнего. Особенно про то, где я. Скажи, что мы давно не общались. Прости.

Я не хочу, чтобы ты сюда приезжал. Не потому что я не рада. Потому что так будет хуже.

Если что-то случится — ищи не меня, а то, что я оставляю. Ты поймёшь. Ты всегда понимал.

И ещё. Если ты будешь говорить с кем-то про меня, не называй…»

Дальше — пусто.

Письмо обрывается на «не называй…». Ни точки, ни попытки дописать в конце строки. Как будто у неё выдернули ручку. Или она увидела что-то и решила, что дальше нельзя.

Я поднимаю взгляд.

— Она просит тебя врать, — говорю я. — И просит не приезжать.

Антон кивает.

— И обрывается. На этом месте.

— Это не похоже на «забыла».

— Я тоже так думаю.

Я снова смотрю на последнюю строку. «Не называй…» — имя, место, человека. Вариантов много, и каждый хуже предыдущего.

Я касаюсь сгиба письма ещё раз — совсем чуть-чуть, без намерения. И мир на долю секунды становится слишком ясным.

Запах хлорки — резкий, как после уборки в подъезде, и поверх него сладкий дешёвый ландыш. Стук каблуков по камню: раз, второй. Низкий гул воды в трубе рядом. Рука в тонкой перчатке быстро сгибает лист и прижимает край ногтем. И сразу — Наташины пальцы на шее, короткое движение: она ищет цепочку и не находит.

Секунда. Просто набор деталей, сшитых вместе слишком близко.

Потом отпускает. Во рту пересыхает, как после лекарства. В голове поднимается шум, будто рядом открыли кран. Я моргаю и заставляю лицо оставаться спокойным.

— Селеста? — Антон замечает это сразу. — Ты…

— Всё нормально, — говорю я слишком быстро. Ложь маленькая, но нужная. — Просто… это письмо трогали не только её руки.

Антон замирает.

— Ты уверена?

— Я уверена, что здесь есть чужое, — отвечаю я. Это правда, и мне не нужно добавлять «как».

Мне важно вернуть контроль простыми действиями. Я беру стакан воды — официантка поставила его молча, пока мы говорили. Стекло холодное, в каплях. Я делаю глоток. Холод проходит внутрь и возвращает меня в тело.

— Почему письмо пришло почтой? — спрашиваю я. — Она могла написать в мессенджер.

Антон пожимает плечами.

— Не знаю. И это пугает. Как будто иначе было нельзя.

Я складываю письмо по тому же сгибу. Не из уважения к форме, а потому что привычка архивиста: если есть линия, её лучше не ломать.

— Ты где его держишь? — уточняю я.

— Дома. В книге.

— В книге — первое место, куда полезут, если кто-то решит проверить. Извини.

Он вздрагивает и не спорит.

— Я… не думал.

— Сфотографируй письмо, — говорю я. — Только не оставляй фото в галерее, не кидай себе в чат и не делай «избранное». Спрячь так, чтобы не торчало. Хоть файл с идиотским названием, хоть в заметках среди мусора. Понял?

Антон кивает сразу.

— Понял.

— И бумагу убери от влаги. В пакет. Спрячь в вещь, которая выглядит как что-то бытовое. В рулон мешков, в коробку ватных дисков. Чтобы если кто-то полез быстро — не стал копаться.

Он смотрит на меня так, будто ему наконец дали лестницу, а не пожелание «держись».

— Это нормально? — спрашивает он тихо. — Так делать?

— Нормально — это когда сестра отвечает, — говорю я. Потом добавляю мягче: — Сделай, пожалуйста.

Он кивает.

Мы молчим несколько минут. За окном дождь не заканчивается. Машины разрезают лужи, кто-то бежит, кто-то прячется под навесом. В «Семи травах» меняются посетители, официантка собирает посуду. Обычная жизнь идёт рядом и не знает, что внутри этого стола — четыре дня без ответа.

Пальцы снова находят шов в рукаве. Сами. Я не давлю на нитку долго, только касаюсь и отпускаю.

— Ты хочешь, чтобы я поехала завтра? — спрашиваю я.

Антон выпрямляется.

— Да. Утром. Я могу купить билет. Или отвезти до трассы.

— Я сама, — отвечаю я сразу. Мне проще без лишних переменных. — Скинь адрес «Прибрежной». И всё, что у тебя есть: сообщения, время, номера. Если охрана представилась — тоже.

— Скину. Сейчас.

Он начинает печатать быстро, как человек, который боится, что время уходит. Потом говорит, не поднимая головы:

— Селеста… Я правда не хочу тебя втягивать.

— Поздно, — отвечаю я. Не упрёк. Факт. И чуть тише добавляю: — Но ты всё правильно сделал, что позвал.

Он поднимает взгляд.

— Я боюсь, что если поеду сам, всё испорчу. Начну на них орать. Я… не выдержу.

— Понимаю, — говорю я. — Поэтому и не поедешь один.

— Ты поедешь? — спрашивает он ещё раз, будто проверяет реальность.

Я вспоминаю Наташино «не говори, где я» и то, как оборвалась запись. Вспоминаю письмо, оборванное на «не называй…». И понимаю, что уже выбрала.

— Поеду.

Антон выдыхает так, будто держал воздух эти четыре дня.

— Но у меня условия, — добавляю я.

Он кивает сразу.

— Первое: ты не едешь туда без меня. Не сейчас и не «я только посмотрю». Понял?

Он сжимает губы и кивает.

— Понял.

— Второе: ты даёшь мне все детали. Даже если кажется ерундой. Даже если тебе стыдно. Я сама решу, что важно.

— Хорошо.

— И третье: если я скажу «стоп», ты остановишься. Без споров. Без геройства.

Он молчит пару секунд. Потом кивает.

— Остановлюсь.

Мы выходим из кафе вместе. На улице всё тот же дождь. Антон стоит под навесом и смотрит в темноту так, будто ждёт, что Наташа сейчас выйдет и скажет, что всё это дурная шутка. Я не спорю с этой надеждой — у неё и так короткий срок годности.

— Напиши, когда приедешь, — говорит он.

— Напишу. И сделай то, что я сказала про письмо. Ладно?

— Ладно.

Он делает шаг ко мне, будто хочет обнять, и останавливается. Мы оба из тех, кто трогает редко и по делу.

— Береги себя, — говорит он тихо.

— Постараюсь. Ты тоже.

Дома тихо и пусто. В ванной шумит стояк — кто-то сверху пользуется водой, и звук идёт ровно, без рывков. Меня это и успокаивает, и раздражает: мир продолжает жить, пока я пытаюсь уложить чужую тревогу в понятную схему.

Я снимаю куртку. Рука тянется к шву в рукаве, я держу нитку пару секунд — и отпускаю. На кухне ставлю стакан под кран, набираю воду и пью маленькими глотками. Так проще не распасться на мысли.

На столе телефон. Сообщения от Антона уже пришли: адрес, карта, скриншоты, время, номер, на который он звонил. Сухие детали — его попытка удержать ситуацию в рамках, где хотя бы что-то поддаётся учёту.

Я открываю приложение и покупаю билет на утро. Автобус ранний. Я не люблю рано, но люблю, когда меньше людей: меньше взглядов, меньше вопросов.

Собираю рюкзак: документы, зарядка, аптечка, тёплые носки. Зонт — скорее для приличия, но пусть будет. Сверху кладу бутылку воды. Не потому что боюсь жажды. Потому что мне нужно, чтобы «было». Наташу я понимаю сейчас слишком хорошо.

Сажусь на край кровати, рюкзак на коленях. Внутри всё уложено ровно, будто порядок вещей может удержать порядок мыслей. Я знаю, что не может. Но это единственный порядок, который у меня сейчас есть.

Если я не поеду, я проживу ещё один день так, будто это не про меня. Будто чужая сестра — чужая проблема. Будто молчание можно переждать.

Я больше не хочу пережидать.

Завтра утром я еду в «Прибрежную».