Тайна завещанного камня

Барин умирал. Он метался в горячке и бессвязно бормотал какой-то вздор. Изредка поднимался на локтях, скользил по комнате невидящим взглядом и плотнее прижимался к огромному псу меделянской породы, растянувшемуся у его левого бока. Застывший в дверях Прохор, крепостной слуга, оставшись очередной раз незамеченным, беззвучно выдохнул и вернулся к мысленному разговору, начавшемуся, когда он застал барина бьющимся в корчах.

«А твердил — учёный я, Прохор! Учёный! — Ну да, ну да. Видал я таких учёных. Разве откажется честный мирянин от соборования? Да и видано ли, чтобы простой человек, не колдун, так менялся за одну ночь? Брехун ты, Денис Даниилович!»

И правда: ещё утром прошлого дня, Денис Даниилович Чёрный, пехотный полковник и кавалер ордена Святой Анны, был крепким шестидесятилетним мужчиной с не лишёнными приятности чертами и хищностью в повадке и взгляде. Всего за несколько ночных часов с его телом произошли чудовищные перемены. Мышцы усохли, волосы поредели, а хребет изогнулся, перекосив и плечи, и шею, и рёбра на грудине. Тощий и страшный, теперь Чёрный походил на упыря, а не на человека.

— Не вовремя! Как не вовремя! Проклятая земля!

Прохор поёжился, пытаясь разгадать услышанное.

«Что такое это «не вовремя»? Не вовремя помираю? Да разве кто ведает, когда наступит его конец? Все мы под богом ходим: и колдуны, и праведные христиане. Смерть не отсрочишь. Нечего поносить выкормившую тебя землю».

— Прохор, ты где? Куда провалился, поганец?

Прохор молчал. Высокий и плечистый, с пудовыми кулаками и бычьей шеей, в быту ответственный и честный слуга, он до трясучки боялся неведомого. К тому же опасался, что умирающий надумает передать ему силу, чтобы быстрее помереть. Потому лишь крепче стиснул зубы и отрицательно покачал головой.

«Ты как-нибудь сам, барин. Я тебе не подмога. Крышу бы разобрал, да увидят же. В деревне живём, всюду глаза. Да и светает уже. Не больно-то охота из-за тебя чернить своё имя. Не поверят — год прожил с колдуном, а колдунством не замарался».

— Прошка!

Тощая грудь умирающего дёрнулась, узловатые пальцы вцепились в перину, и тот уселся на постели. Рассмотрев костистое лицо — острые скулы, ввалившиеся глаза и крючковатый нос, Прохор вздрогнул и перекрестился, молясь, чтобы свезло и на этот раз. Увы! Чёрному, кажется, полегчало. Тот окинул мутным взглядом комнату, увидел-таки мнущегося у дверей слугу и вспылил:

— Прошка! Почему молчишь? Не откликаешься?

— Со двора только, ваше высокоблагородие, — не моргнув, сбрехал тот. — По нужде ходил.

— Сюда иди, — бессильно обмякнув на подушке, велел Чёрный. — Умру скоро. Просьба к тебе есть.

Прохор сделал два аккуратных шажка, с его гренадерским ростом, впрочем, аршинные, и застыл у деревянного, крытого лаком секретера, на котором стояла зажжённая свеча и круглое зеркало на подставке. Левой рукой он комкал подол небелёной рубахи, правую завёл за спину и скрутил в кукиш.

«Ишь чего удумал — просить! — мысленно хорохорился Прохор. — Клясться ещё заставь, ага. Богоугодное дело — надуть такую нечисть, как ты, барин!»

Вслух же бормотнул:

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— Клянись, что выполнишь. Всю жизнь я положил на это дело и хочу знать, что оно не погибнет вместе со мной.

— Клянусь, ваше высокоблагородие.

Чёрный смерил Прохора задумчивым взглядом, явно не поверив торопливому ответу. Но приказал, не выказывая сомнений:

— Возьми мой сюртук. В правом кармане камень. Вынь его и положи на стол.

Прохор плавно перетёк к стулу, цапнул сюртук и достал из него гладкий яйцеобразный кварц розоватого цвета. Положил его на край секретера и торопливо отступил.

— Вот, ваше высокоблагородие.

— Хватит! Право же, до смерти уморил своим «высокоблагородием»! — Чёрный рассмеялся неприятным дребезжащим смехом, довольный собственной остротой. — Сделаешь, как прошу, да проявишь смекалку — получишь личное дворянство. Теперь уже ты вольный человек. В столе, в шкатулке, твоя грамота, доверенность на управление моими делами и деньги. Из них возьми на похороны и на сообщение в «Московских ведомостях» о моей смерти. Похороны обустрой чинно и аккуратно, но особенно не траться. Позови Агафью, она поможет. Человек я одинокий — письменное завещание не оставляю, наследников у меня нет. Кто пожелает — явится, помянет. Закопают на монастырском кладбище, и дело с концом! Деньги, что останутся, возьми себе.

Прохор слушал барина со всевозрастающим изумлением. Никогда тот не давал повода заподозрить себя в излишнем человеколюбии. За мельчайшую промашку бил батогом или розгой, не причиняя вреда нутру, но сопровождая побои таким ядовитым присловьем, что лучше бы забил до смерти. Поэтому-то, услышав про вольную и деньги, Прохор насторожился ещё сильнее.

«Вольной подластиться решил? Точно, силу собирается передать! Врёшь, не на дурака напал — знаю я, что такие вещи на авось не делаются!»

Чёрный же, не догадываясь, какая буря происходит в душе слуги, стиснул лапу лежащего рядом пса и, будто набравшись от него силы, снова привстал и продолжил:

— Сорок дней поживи в доме — соблюди обычаи. Но главное… Распорядись этим камнем по моему слову. Всю жизнь над ним работал, да не успел чуть. Плоды тебе пожинать. Сделан он, Проша, так что сам умеет искать золото. Нужно лишь зарядить его силой природной, да следовать, куда укажет. Сделать это можно не везде, но недалеко есть такое место. Пруд подле Симонова монастыря. Создан он, правда, не природой — человеком, зато намоленный. На раз его силы хватит, потом отыщешь другие места. Как вести себя и что говорить, есть в записке, она в столе. От тебя же одного прошу: как разбогатеешь, снеси камень в Горный департамент. Назови моё имя, пусть знают, кто его создал.

Умирающий запнулся. От его речей вид у Прохора сделался совсем шальным. Стиснув покрепче кукиш из левой руки, правой он принялся креститься и читать вполголоса «Царю Небесный». Видя такой отклик на свои слова, Чёрный осерчал:

— Ох и дубина же ты, Прохор! Сколько раз говорил — учёный я!

— Учёные золото ищут не чародейскими каменьями, а инструментом да людьми, — огрызнулся тот. — И заряжают — не силою природной, а салом и хлебом!

— Кому как не тебе знать, — язвительно пробормотал Чёрный, всё сильнее стискивая собачью лапу, отчего Волх жалобно и протяжно вздохнул. — Ты же, небось, осведомлен и о теплородах, и о флогистонах? Кому я доказываю! Деревенщина, лапотный мужик. Даже латынь не освоил! Не желаешь денег — дело твоё. Снеси камень к пруду, заряди, да отдай в Горный департамент. Клянись, что исполнишь.

И Чёрный требовательно уставился на Прохора. Тот вздрогнул, беспокойно переступил на месте, пытаясь сбросить тяжёлый взгляд, и через силу выдавил:

— Клянусь.

— Полностью. В чём, кому, да имя своё не забудь.

От этих слов Прохор поёжился, как от внезапного, пронизывающего стужей порыва. Очередной раз бесславно проиграл бой против чужой воли и забормотал, что есть силы стискивая за спиной собранный в шиш кулак:

— Перед небом и людьми, я, Прохор Конюхов, сын Дамиана, клянусь исполнить предсмертную просьбу Дениса Данииловича Чёрного…

Дослушав клятву, умирающий облегчённо вздохнул, прикрыл глаза и обмяк на подушке. Прохор было решил, что барин снова впал в беспамятство, но внезапно тот заговорил на чужом наречии, ничуть не похожем на латинский, французский или греческий языки.

— Ижовт чвене об темонт акьэ долтяле даух. Ад ебудт кат!

Произнеся последние три слова, сильно смахивающие на бранные, Чёрный изогнулся и задёргался. Вместе с ним засучил лапами и пёс. Секунда, оба затихли и вытянулись застывая. Лежащий на краю стола камень качнулся, озарился вспышкой и тут же погас.