Тайна зеленой молнии

Оранжевые языки пламени жадно лизали сухие сосновые поленья, выхватывая из бархатной темноты четыре фигуры. Костер трещал и плевался искрами, которые взмывали в бездонное черное небо, на миг соревнуясь в яркости со звездами и тут же угасая. Воздух пах дымом, нагретой хвоей и близкой, сонной водой. Озеро Безмолвное, лежавшее всего в двадцати метрах от них, полностью оправдывало свое название. Его темная гладь казалась застывшим стеклом, в котором отражался млечный путь.

— ...и говорят, туман здесь не простой, — понизив голос до заговорщицкого шепота, говорила Лена. Ее глаза, широко раскрытые, ловили отблески огня, и в них плясали озорные искорки. — Туман-морок. Наползет с воды, и ты уже не понимаешь, где берег, где лес. Пойдешь на свет костра, а придешь в самую чащу, к старой ведьминой сосне.

— Ой, да ладно тебе, Ленка, страшилки рассказывать, — лениво протянул Артём, подбрасывая в огонь новую ветку. Он был самым высоким и атлетичным в их компании и не упускал случая это подчеркнуть. — Какие ведьмы в двадцать первом веке? Бабушкины сказки.

Макс молча смотрел на Лену, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх. Ему нравилось, когда она так увлекалась. Он перевел взгляд на Артёма. Тот поймал его взгляд и чуть заметно усмехнулся, словно говоря: "Даже не пытайся". Этот беззвучный поединок за внимание Лены длился между ними уже не первый год.

— Дело не в ведьмах, — тихо вмешалась Катя. Она сидела чуть поодаль, обняв колени, и до этого момента казалась полностью поглощенной созерцанием огня. — Моя прабабка говорила, что озеро живое. Оно не любит чужаков. Если ты пришел с дурными мыслями, оно тебя запутает, заведет, и больше никто тебя не найдет. Просто исчезнешь.

На несколько секунд повисла тишина, нарушаемая лишь треском костра. Даже Артём не нашел, что ответить. История, рассказанная спокойным, почти безразличным голосом Кати, подействовала сильнее, чем все "ведьмины сосны" Лены.

— Что ж, надеюсь, у нас ни у кого дурных мыслей нет, — сказал Макс, пытаясь разрядить обстановку. Он улыбнулся Лене, и она улыбнулась в ответ.

Внезапный порыв ветра пронесся по берегу, заставив пламя дико метнуться в сторону и окутав их на мгновение едким дымом. Когда дым рассеялся, все стихло. Озеро снова стало неподвижным зеркалом. Никто из них тогда не знал, что эта ночь у костра станет для их компании последней.

Утро встретило их влажной прохладой и оглушительной полифонией птичьих голосов. Солнце еще не поднялось над верхушками сосен, но его лучи уже пробивались сквозь лапы деревьев, расчерчивая землю и брезент палаток длинными, золотистыми полосами. Воздух был густым, настоянным на запахах росы, влажной земли и догорающих углей вчерашнего костра. Макс расстегнул молнию на палатке и высунул голову наружу. Лена уже сидела на корточках у самой кромки воды, сосредоточенно умываясь ледяной озерной водой. Даже на расстоянии он видел, как вздрагивают от холода ее плечи.

— Кто дежурный по завтраку? — раздался за спиной нарочито бодрый бас Артёма. Он выбрался из своей палатки, как медведь из берлоги, и с наслаждением потянулся, разминая широкие плечи. Каждый его жест был немного театральным, рассчитанным на зрителя.

— Сегодня Макс и Катя, — отозвалась Лена, не оборачиваясь. Её голос прозвучал чисто и звонко в утренней тишине.

— Отлично, — Артём обошел палатку Макса и уселся на поваленное бревно, которое служило им скамьей. Он посмотрел на Макса с ленивой ухмылкой. — Каша без ягод — не каша. Серьезно, кто ест пустую овсянку? Сгоняешь за черникой? Вчера вроде видели поляну где-то вон там.

Он неопределенно махнул рукой в сторону леса. В его тоне не было просьбы. Это был тот самый снисходительный тон, который Артём приберегал специально для Макса, — смесь дружеского подначивания и нескрываемого превосходства. Словно он, альфа-самец, распределял обязанности среди стаи.

Макса словно током ударило. Он молча вылез из палатки, чувствуя, как по венам разливается знакомое раздражение. — А почему бы тебе самому не сгонять, чемпион? Или боишься ножки промочить? — огрызнулся он, намеренно глядя Артёму в глаза.

— Макс, не начинай, пожалуйста, — устало сказала Лена, возвращаясь к костру. Она вытерла лицо полотенцем и бросила укоризненный взгляд на обоих. — Артём, ты мог бы и повежливее.

— Да я и так само радушие, — хмыкнул Артём, демонстративно подвинувшись на бревне, чтобы освободить место для Лены рядом с собой. — Просто забочусь, чтобы у нашей принцессы был вкусный завтрак.

Эта фраза, этот жест — всё было рассчитано на то, чтобы уколоть Макса. Он это прекрасно понимал. Он чувствовал себя идиотом, который снова и снова попадается на одну и ту же удочку. Взглянув на Катю, которая молча раздувала угли, он увидел в её глазах тень сочувствия. Она всё понимала, но никогда не вмешивалась.

Чтобы не сказать что-то, о чем потом пожалеет, Макс резко развернулся, схватил с импровизированного стола пустой алюминиевый котелок, который неприятно звякнул. — Я за ягодами, — бросил он через плечо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не дожидаясь ответа, он быстро зашагал прочь от лагеря, вглубь прохладного, молчаливого леса. Ему нужно было уйти. Уйти от Артёма, от этой неловкости, от собственного бессилия. Звуки лагеря — тихий разговор Лены и Артёма, треск разгорающегося огня — постепенно стихли за спиной, и его окутала звенящая тишина леса, нарушаемая лишь хрустом веток под его кедами.

Лес принял его. С каждым шагом вглубь, под сень вековых сосен, утренняя ссора с Артёмом казалась всё более мелкой и глупой. Городская жизнь с её правилами и иерархией осталась где-то далеко, а здесь были только тишина, прохладный чистый воздух и он сам. Минут через двадцать блужданий по заросшим тропам он вышел на неё — небольшую, залитую утренним солнцем поляну, которая словно провалилась между холмами. Она была сплошь покрыта упругими, низкими кустиками черники, усыпанными крупными, иссиня-черными, словно покрытыми инеем, ягодами.

— Вот и вы, — пробормотал Макс, ставя котелок на землю.

Он с увлечением принялся за дело. Пальцы быстро привыкли срывать тугие ягодки, которые с тихим стуком падали на дно котелка. Раздражение полностью ушло, сменившись мирным удовлетворением от простого и понятного занятия. Он думал о том, как обрадуется Лена, как Катя сварит идеальную кашу, и даже Артём, возможно, выдаст что-то вроде скупого "спасибо". В этот момент казалось, что день еще можно спасти.

Именно в этот момент он почувствовал, что что-то не так. Это было нечто неуловимое, на грани восприятия.

Птицы смолкли. Все разом, словно невидимый дирижер одним взмахом палочки оборвал лесной оркестр. Оглушительная утренняя полифония сменилась ватной, давящей тишиной. Даже жужжание пчел над цветами и шелест листвы прекратились. Макс выпрямился, и его рука с зажатой в ней ягодой застыла в воздухе. Он огляделся, пытаясь понять причину этой внезапной перемены.

Солнечный свет, еще минуту назад такой теплый и яркий, начал стремительно блекнуть. Краски вокруг него — сочная зелень травы, синева ягод, ситцевый узор полевых цветов — теряли свою насыщенность, словно на мир набросили серый фильтр.

Макс поднял голову. То, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар. Прямо над поляной чистое голубое небо на его глазах превращалось в полотно свинцовой, чернильной тьмы. Это не была обычная грозовая туча, наползающая с горизонта. Тьма сгущалась из ниоткуда, рождаясь в самом зените и расползаясь к краям, словно гигантский синяк.

Не было ни ветра, ни грома. Только нарастающее, невыносимое чувство давления, будто воздух вокруг него загустел, превратившись в воду, и вот-вот раздавит. Кожа покрылась мурашками, волосы на руках встали дыбом от запредельного статического напряжения.

И тут это случилось.

Из самого сердца чернильного марева, без единого звука, вниз хлынула молния. Но это была не молния. Это был живой, пульсирующий поток света, который не трещал и не рвал воздух, а плавно, как река, изливался из небесной раны. И цвет... Такого цвета Макс не видел никогда в жизни. Это был неистовый, ядовито-зеленый, фосфоресцирующий свет, похожий на сияние радиоактивных минералов из учебника физики.

Этот безмолвный зеленый поток ударил в могучий, одинокий дуб на краю поляны. Дерево не загорелось и не раскололось. Ослепительный изумрудный огонь на долю секунды окутал его сияющим коконом, просветив насквозь каждую ветку, каждый лист. Мир для Макса потерял все краски и звуки, оставшись лишь черно-зеленым вибрирующим полотном. Он не почувствовал боли. Только бесконечное, всепоглощающее сияние, которое ворвалось в его глаза, затопило сознание, переполняя его и стирая все мысли. Последнее, что он ощутил, — это чувство стремительного, безболезненного падения в бездонную, светящуюся зеленью пустоту.

Возвращение было медленным, вязким, словно он всплывал из темной, бездонной глубины. Первым вернулся запах — резкий, металлический запах озона, какой бывает после сильной грозы, смешанный с густым, первобытным ароматом влажной земли и прелых листьев. Затем пришло ощущение. Щеку неприятно холодило и царапало что-то твердое и шершавое. Кора. Он лежал, прижавшись лицом к стволу старого дуба. В затылке тупо, в такт медленному биению сердца, пульсировала боль.

Макс с усилием разлепил веки. Мир вернулся, но он был размытым и неправильным. Он сел, привалившись спиной к дереву, и помотал головой, пытаясь избавиться от мути перед глазами. Когда зрение наконец сфокусировалось, он понял, что тишина никуда не делась. Она стала еще глубже, плотнее, словно у мира выключили звук.

Он огляделся и холодок, не имеющий ничего общего с утренней прохладой, медленно пополз по его спине. Лес был не тот.

Сомнений не было, он находился на той же самой поляне, у того же самого дуба. Но все вокруг изменилось. Деревья казались выше, их стволы — толще и темнее, покрытые морщинистой, как кожа старика, корой и седыми бородами мха. Подлесок, который он помнил редким и проходимым, теперь превратился в непролазную, враждебную стену из агрессивного папоротника и колючих лиан, которых он раньше здесь не видел. А свет... Сквозь густые кроны пробивался чахлый, немощный свет вечных сумерек, который не давал теней и делал все вокруг плоским и безжизненным.

«Контузия, — отчаянно вцепилась в спасительную мысль его рациональная часть сознания. — Молния ударила рядом. Шок. Зрительные и слуховые галлюцинации. Всё нормально, просто дойди до лагеря».

Эта мысль стала его маяком. Он с трудом поднялся на шатающиеся ноги. Голова закружилась, и ему пришлось опереться рукой о ствол дуба, чтобы не упасть. Его котелок лежал рядом, опрокинутый набок, рассыпанные ягоды казались черными кляксами на сером мху. Макс не стал его поднимать. Главное — вернуться. К Лене, Кате, даже к Артёму.

Он пошел в ту сторону, где, как подсказывала память, должен был находиться лагерь. Но знакомой тропы не было. Ему пришлось буквально продираться сквозь плотные заросли, которые цеплялись за одежду и царапали руки. Каждый шаг давался с трудом. Лес, еще час назад казавшийся дружелюбным, теперь смотрел на него как чужой, древний и равнодушный к его судьбе. Паника нарастала, становясь липкой и холодной.

Спустя время, которое показалось ему вечностью, он услышал впереди тихий, едва различимый плеск воды. Озеро! Надежда вспыхнула с новой силой, придав ему энергии. Он рванулся вперед, раздвигая ветки, и вывалился из зарослей на берег.

Это было то самое место. Он узнал его по изгибу береговой линии, по трем березкам, стоявшим чуть поодаль, по большому валуну у воды. Облегчение горячей волной прокатилось по телу. Он дома.

И в тот же миг оно сменилось ледяным, всепоглощающим ужасом.

Берег был пуст. И дело было не в том, что там не было палаток или его друзей. Там не было ничего. Ни следа от костра, на месте которого теперь рос густой мох. Ни примятой травы, ни малейшего намека на то, что здесь всего час назад были люди. Это была нетронутая, дикая пустота. Словно их лагеря здесь никогда не существовало.