Тайная Волшебница

Сергей Челяев

Тайная Волшебница

(Денис Котик — 3)

Пролог-1

История начальная, в которой человек и лис начинают свою игру

Волшебник хмуро посмотрел в камин, где ленивое красное пламя ворочалось как живое и бросало тусклые отсветы на его лицо. Дрова явно отсырели, хотя для опытного волшебника — заклинателя веществ и минералов не составило бы никакого труда в два счета высушить древесину и оживить огонь, чтобы, наконец-то, согреться. Холодный август ощутимо давал о себе знать, волшебник то и дело зябко поводил плечами под теплой шерстяной накидкой — шотландским пледом. И вдобавок сырой и промозглый ветер неутомимо стучался в окна, качая мокрые ветви кленов и лип, отчего на душе, понятное дело, вовсе не становилось теплее.

На пустом столе перед волшебником лежала резная шкатулка старинной работы, покрытая синим лаком и окаймленная золотой вязью замысловатых узоров. Он поглядывал на нее с явным неодобрением и часто хмурил густые, кустистые брови. Словно ему именно сейчас очень не хотелось видеть ее на своем столе. Казалось, волшебник изо всех сил оттягивает неприятную минуту, и потому все больше хмурился и кутался в плед, словно его сильно знобило.

Ветер осторожно постучал в стекло тяжелой кленовой веткой. За окнами тревожнозашумели деревья. Волшебник вздрогнул, пробуждаясь от нелегких дум. Затем вздохнул, поднялся из кресла и подошел к столу.

Он положил обе руки на синюю шкатулку, смежил веки и прошептал несколько длинных слов. Значения этих слов не понял бы ни один переводчик или лингвист в мире, даже из числа самых лучших специалистов, поскольку они были произнесены на языке, которого давно уже не существовало на свете.

А потом волшебник осторожно поднял крышку синей шкатулки.

Внутри тонкого ящичка, на бархатной подушке лежал странный предмет. Это была мумифицированная лисья лапа, а, точнее, ее засохшая кисть, некогда отрубленная по самое запястье.

Казалось, скрюченные пальцы судорожно впились в подушку, словно некогда норовили располосовать, разорвать ее в клочки, и застыли, лишь подчинившись могучей и непреклонной воле смерти. Но, видимо, подчинились ее власти не сразу — на лапе не хватало одного, опорного пальца, а на двух отсутствовали когти.

Вернее сказать, они были вырваны, что называется, с мясом, и не на словах, а уже на деле. Об этом красноречиво свидетельствовали серые волоконца и ниточки застывших и стеклянистых от воздействия всесильного времени обрывков мышц и сухожилий, торчавшие на местах былых когтей.

Волшебник вновь вздохнул, прикрыл глаза и пробежал вслепую, чуткими пальцами по амулету. Он как будто пытался нащупать в нем последний, еще живой нерв. Но лапа была давно высохшей, с потемневшей кожей и свалявшейся шерстью.

Однако у волшебника на этот счет было иное мнение.

Он оглянулся на пламя в камине, слегка сощурился, словно оценивал его силу и жар. А потом покачал головой, точно замыслил то, что ему очень не нравилось. И вмиг онемевшими, бесчувственными пальцами с трудом выломал лисий коготь, один из двух оставшихся.

Серая грязная пыль в мгновение ока усыпала бархат подушки, точно споры лопнувшего, сильно перезрелого гриба-дождевика. Волшебник сдул ее, заботливо прикрыв окладистую бороду, тронутую давней сединой. Подошел к камину, отрывисто произнес короткое, лающее слово и бросил коготь в пламя.

Огонь моментально ожил, окрасился зелеными и золотыми язычками, точь-в-точь под цвет шкатулки. Он охватил и полностью поглотил коготь, сразу ставший черным как уголь. И хотя дров в камине было маловато, пламя вдруг разгорелось еще сильнее, тревожно загудело и угрожающе потянулось жадными языками к волшебнику.

Тот предусмотрительно отступил назад, а затем и вовсе отошел к окну и задумался.

Косые струйки дождя весело сбегали по стеклам, как слезы радости по щекам, и волшебник невольно загляделся на них. Он знал, что вызов услышан, но вот какая штука! — это его сейчас почему-то совсем не радовало.

Спустя несколько минут из камина внезапно повалил полупрозрачный рыжеватый дым. Очевидно, волшебник заранее предполагал нечто подобное, потому что он предусмотрительно отошел к дальнему окну комнаты. Но этот дым был необычен!

Из глубины камина самым странным образом потянуло тлеющей хвоей, смолистыми запахами сосновой коры и, что совсем уже казалось невероятным, — ароматами свежей листвы лесных деревьев!

Когда облако пахучего дыма понемногу рассеялось, из камина вдруг ловко выбралось и предстало перед волшебником удивительное существо. Это был получеловек-полузверь, в людском кафтане, ботфортах и даже при перчатках. Однако — с лисьими чертами лица, раскосыми глазами старого рыжего хитреца и заостренным носом, слишком напоминающим морду лисовина.

— Ты вновь потревожил меня, Берендей... — проворчало существо с видом крайнего неудовольствия. Оно стянуло кожаные перчатки, и под ними обнаружились совершенно лисьи лапы, с острыми когтями, опушенными мягким коричневатым подшерстком.

— Прости, Патрикей. Но у меня не было другого выхода, — просто сказал волшебник. Он подошел к столу и протянул руку к шкатулке. Однако тут же остановился под острым, неприязненным взглядом существа.

— Чтобы верховный чаровник Буяна попадал в неприятные ситуации, мне когда-то случалось видеть. И слышать, — медленно кивнуло существо. — Правда, очень давно. Но чтобы он не мог найти из них выхода — такого мне ни видеть, ни слышать еще не доводилось.

— Лукавишь, лисовин, — покачал головой Берендей и нахмурился. — Вон, сколько ваших когтей у меня осталось — последний только...

— Тем когтям счет известен, — возразил лисовин. — Но мы твердо знаем: когда-нибудь однажды ты бросишь в огонь и этот. И тогда наша следующая встреча дорого тебе обойдется, чаровник...

— Ну, когда еще это будет, — покачал головой волшебник. — Теперь же самое главное — что ты пришел. И я благодарю тебя за это.

— Услышал зов — потому и пришел, — неприятно усмехнулся лисовин. — Как же я могу устоять перед зовом Когтя?

При этом его поросшие шерстью щеки нервно дернулись, глаза же сузились до узких щелок. Необычный эффект усиливался еще и оттого, что зрачки лисовина были вертикальными, в отличие от продолговатых, как у лисиц; а теперь они и вовсе превратились в две тонких черточки.

Волшебник, казалось, медлил. Он сомнением разглядывал тонкий ободок золотого кольца на своем пальце. Золотого — или попросту рыжего, ведь прежде чаровник Берендей никогда не появлялся с ним прилюдно. Кольцо было частью обряда Вызывания Лисьего народа и постоянно хранилось в синей шкатулке.

Лисовин почтительно ждал. Он выполнил свою обязанность — явился в срок по первому зову. Теперь слово было за волшебником.

— Прежде чем я расскажу тебе о нынешнем деле, Патрикей, — разомкнул, наконец, уста Берендей, — хочу спросить вот о чем. Знаком ли тебе человек...

Он замялся на миг, подбирая слово поточнее. Но не сыскал и просто махнул рукою.

— Словом, известен ли тебе тот, кто называет себя именем Реймонд Пфаль?

— Такой... человек... мне известен, — кивнул лисовин.

Волшебник глубоко вздохнул с заметным облегчением и жестом указал своему необычному гостю место в кресле напротив. Тот почтительно наклонил голову и незамедлительно уселся, но при этом сделал тонкой лапой почти неуловимое движение, точно откинул невидимый хвост.

— Что ты знаешь о нем? — задумчиво спросил Берендей, также усаживаясь в кресло. Он протянул ноги к огню, и пламя послушно потянулось к нему, обдавая ласковым теплом и даруя уют.

— По-моему, это был известный и уважаемый купец? Много лет назад... — пустил пробный шар человек-лис. И сам же недоверчиво усмехнулся своим словам.

— Да. Старшина купеческой гильдии Лесного Норда, — подтвердил чаровник. — Но это была лишь одна из сторон деятельности человека по имени Реймонд Пфаль. Тебе известны и другие?

— Разумеется, — осторожно согласился лисовин. — Ты, наверное, говоришь о Волшебстве? — предположил он, иронически скривив губы.

— На самом деле Реймонд Пфаль долгие годы являлся главой совета магов всего Норда, — заметил Берендей и поджал губы. Так что сейчас по выражению его лица было бы трудно сказать, радоваться нужно такому известию или напротив, печалиться.

— И что из того? — бесстрастно произнес человек-лис.

— Из этого как раз и проистекает задание, которое я собираюсь дать тебе и твоим... Чуть было тоже не сказал — «людям», — покачал головой Берендей, однако даже без тени улыбки. — Слушай меня, Патрикей, и мотай на усы.

— Этого ты мог бы и не говорить, чаровник, — усмехнулся лисовин. И весь обратился в слух. Впрочем, для него, похоже, это было привычным состоянием духа.

— Нынешним летом мне принесли весточку от одного северного волшебника, весьма уважаемого в наших кругах, — начал свой рассказ Берендей. — Он, кстати, имеет отношение к той истории, что послужила началом нашему с тобой... знакомству.

— Вот как? — равнодушно процедил лис. — Мы с ним тоже знакомы?

— Более чем, — хмыкнул в бороду чаровник. — Это Фабрицио. Фабрицио Кляйнер.

— Тот, который потом стал ректором Академии нордов?

Человек-лиса притворился, что едва сдерживает зевоту.

— Со мной можешь не юлить, Патрикей, ты ведь все прекрасно понял, — покачал головой Берендей.

— Патриций! — предостерегающе поднял коготь лисовин. — Ты постоянно путаешь это, чаровник. Даже сейчас. За все годы нашего знакомства ты так и не выучился правильно произносить мое имя. О каком же понимании можно еще говорить?

— Ты всегда был не в меру тщеславен, — согласно кивнул волшебник. — Берегись, однажды это может сыграть тебе плохую службу.

— Возможно, — пожал плечами лисовин. — Но пока я все еще служу тебе, а это уже — плохая служба. Хлопотная и обременительная, знаешь ли.

— Ты будешь меня слушать, или я поищу в камине коготь? — осведомился Берендей. — Поверь, моих способностей хватит на то, чтобы возродить его из пепла.

— Пожалуй, не стоит, — поспешно тявкнул лис. — Мне больше нравится, что у тебя теперь остается только один. Так что там за история с этим ректором... Кляйнером? — поскорее перевел он тему.

С минуту Берендей внимательно смотрел на лисовина, не произнося ни слова. И все это время с его гостя слезала спесь. Словно клочья свалявшейся старой шерсти с тощего лесного лиса при весенней линьке. Это было почти физически ощутимо.

Наконец, видимо удовлетворенный результатом, волшебник набил трубку ароматным табаком и, не спеша, раскурил ее.

И опять лисовин Патрикей терпеливо ждал: время капризов прошло, начиналось дело.

— В ту пору Фабрицио Кляйнер еще не был ректором Академии, это тебе отлично известно, Па-три-кей, — с нажимом проговорил чаровник. — Да и никакой северной Академии Магисториум тогда еще не существовало. Кляйнер был лишь кандидатом в члены совета чародеев Лесного Норда. Молодым и подающим надежды волшебником Фабрицио. И для того чтобы стать полноправным членом совета, ему было необходимо пройти ряд серьезных испытаний.

Так вот, одним из последних таких испытаний для него неожиданно стало пребывание на известном тебе острове Ничейный.

— Прошу заметить — это вы, люди, его так называете, — тут же поспешно ввернул Патрикей. — Мы же называем его Остров Лисий, и он наш не только по имени, но и по праву.

— Давай-ка не будем сейчас говорить о правах, лисовин, — поморщился Берендей. — Для вашего брата единственно верным всегда только одно право — власть сильного.

— Между прочим, не вижу тут большой разницы между миром лис и смертных людей, — презрительно фыркнул лисовин.

— Возможно, — согласился Берендей. — Но в нашем мире на каждую силу, которая не желает слушать других, может найтись другая сила. И не менее могучая, смею тебя уверить.

Видно было, что этот обмен колкостями — отзвук какого-то давнего спора этих удивительных собеседников. И в этом споре пока никто еще окончательно не победил, твердо оставаясь при своем мнении.

— Что же наш юный Фабрицио? — сощурил глаза Патрикей.

— Он попал на остров Ни-чей-ный совершенно случайно, — вновь с нажимом выговорил Берендей. И лисовину только и оставалось, как состроить очередную саркастическую гримасу скепсиса пополам с откровенным недоверием.

— Фабрицио тогда как раз возвращался из трудного и полного опасностей путешествия на отдаленный Архипелаг, — продолжил чаровник. — Мы не знаем, чем он там занимался, да и не нашего ума это дело. В те времена у меня и без волшебников Норда хватало забот. Знаю только, что на обратной дороге он, видимо, решил спрямить путь. И оказался на Гремуч-острове. Даже не буду спрашивать тебя об этом месте, Патрикей — это ж ваши соседи...

И Берендей впервые глянул на своего причудливого собеседника с иронической усмешкой. Патрикей же, надо отдать ему должное, с честью выдержал ее; ни одна черточка мохнатого раскосого лица лисовина не дрогнула при этом.

— И надо же такому случиться! — повысил голос чаровник. — Именно в ту пору над морем летел волшебник с острова Буян, молодой Данила-мастер. Большой умница, но бесшабашная голова, надо сказать, на все он имеет собственное упрямство.

Данила только что изготовил воздушный корабль — деревянного летающего сокола. Но что-то у него вдруг не заладилось, застопорилось в полете, и Данила потерпел страшное крушение как раз возле Гремуч-острова.

И тоже на обратном пути. Как и молодой волшебник Фабрицио. Ну, не чудеса ли иные совпадения?

Патрикей никак не отреагировал на восклицание чаровника, только еще сильнее напрягся, как настоящая лиса в виду приближающейся своры собак, перед тем, как дать деру.

— Зная, что это за место, мы уж его заочно похоронили, помнится, — продолжил свой рассказ Берендей. — А потом Данила-мастер вдруг нашелся, да еще и абсолютно жив-здоров! Многие на Буяне сразу даже и не поверили...

Берендей даже руками развел в недоумении, точно до сих пор удивлялся этой странной истории давно минувших дней.

— Собственно, что я тебе все это рассказываю? — неожиданно сменил тон чаровник. Теперь лицо его приобрело деловитое, сосредоточенное выражение.

— Дальше ты и сам все знаешь, Патрикей, — кивнул он. — Юный волшебник Фабрицио в те поры как раз решил сделать остановку на Гремуч-острове, дабы отдохнуть и поднабраться сил. И во время прогулки по острову — тоже отчаянная была голова, чтобы запросто гулять в таких местах! — он нежданно находит обломки воздушного корабля — деревянного сокола.

Что-то ему там сразу не понравилось, и юный волшебник Фабрицио Кляйнер немедленно учинил поиск летуна. До сих пор удивляюсь, как сумел он превзойти в розыскном искусстве мастеров этого дела, далеко превосходящих его в следопытских искусствах, — всплеснул руками Берендей.

И тут же прибавил, царапнув человека-лису недобрым, пронзительным взглядом:

— Равно как и в хитром ремесле скрывать следы собственных злоумышлений. Если не сказать больше — свершенных преступлений!

— Что поделать, — горестно вздохнул Патрикей. — Чистая случайность. Виновный уже давно наказал себя сам. Бросился с утеса в бушующее море. Не оставил даже предсмертной записки!

И он притворно сочувственно хлюпнул хитрым острым носом.

— Ага, так я вам и поверил, рыжим бестиям, — жестко сказал чаровник, и в его голосе вдруг прозвенел металл. — Кто там у вас самый большой специалист по части несчастных случаев? Гидеон? Корсак? Или, быть может, все-таки Люсинда?

— Ты хорошо осведомлен о наших делах, чаровник, — медленно и с почтением наклонил голову человек-лиса. — Я уже теперь даже начинаю опасаться...

— Учителя были хорошие, — сурово отрезал Берендей. — Никогда не давали мне возможности взять свой ход назад. Увы, ни разу... Но, однако, мы, кажется, отвлеклись?