Тайны Червя

Стены каюты плывут и выгибаются, давят на глаза и виски. Трясет дрянной мелкой дрожью, которую никак не унять. Зажмуриваюсь: больно от света. Нарт, друг мой, второй пилот и последняя наша надежда, меняет мне на лбу прохладный компресс.

— Держись, дружище. — Его шёпот царапает воспаленные уши. — Не поправишься — так выйдем в реал, а там, глядишь, приземлимся хоть где-нибудь. Если не выйдем в зоне притяжения какой-нибудь звезды — и пиши пропало…

Нам нельзя выходить наугад. Пытаюсь сказать ему, но горло изнутри щекочет и скребет сухой наждачкой. Ни прокашляться, ни продавить сквозь него хоть звук — не могу. С усилием снова разлепляю веки. Лицо Нарта, прежде остроугольное, густобровое, растягивается и сжимается, точно мягкий шматок теста. Наверное, не поправлюсь…

— Поспи немного. Должно стать легче, — виновато роняет он.

Я чувствую, как в сгиб моего локтя впивается холодная иголка, а спустя секунды по груди разливается жар. Дышать становится труднее, веки вновь тяжелеют и опускаются, а лицо друга в расфокусе бледнеет, двоится — полупрозрачное желтоватое пятно на фоне стального неба… Потолка… Тонкого щита между нашей жизнью и бездонной ледяной пустотой, в которой мы сгинем.

Сперва я думал, что это все из-за постоянного нервного напряжения — оттого перестал спать и ломило мышцы. Аптечку не трогал, гасил участившийся пульс дыхательной гимнастикой, ночами вслушивался в темноту каюты, пока не проваливался в дерганый, рваный сон, от которого уставал еще сильнее.

Перелет шел по плану. Диксон тогда еще был жив, мы с Нартом по очереди корректировали курс, а он следил за реактором. Все втроем резались в голошахматы по вечерам. Мы с напарником играли примерно одинаково, побеждал то один, то другой. А Диксон разделывал нас, не напрягаясь.

Радары молчали. Астронавигаторная панель у нас была простенькая — в хаотической системе четырехмерных координат ее автоматика считала не слишком точно, раз в сутки я корпел над расчетами, корректируя цифры, чтобы нас не унесло через месяц внутренних часов в соседнюю систему или позапрошлый год.

— У вас хоть какие-то догадки есть, что мы везем? — в очередной раз вскочил Диксон, выключая доску — фигуры мягко погасли.

— Тысяча, — бросил Нарт, раздраженным тычком включая доску обратно.

— Миллион, — эхом отозвался я, присев напротив него с пивом.

— И еще десяток сверху. — Он ткнул двумя пальцами в пару клеток, пешка мигнула и вспыхнула на клетку впереди. — Только все они сводятся к одному: черви.

— Личинки червей, взрослые черви…

— …спаривающиеся черви, мутантные черви, черви в анабиозе…

— …какие-то совершенно новые черви еще не открытого вида…

— …или самые обыкновенные старые добрые черви.

Под эту болтовню мы с Нартом разыгрывали дебют, дразня молодого бортмеханика. Диксон, недовольный, что его опять не воспринимают всерьез, покраснел от подбородка до кончиков ушей и завопил:

— Да никакие это не сектанты! Я ж их видел, обычные мужики. Мятежники с галактических окраин.

— Конечно. Хотят поднять мятеж и поработить человечество. Только не они, а их… скользкие хозяева.

— Да с чего вы взяли, что они из культа?

— А сейчас в кого ни ткни, каждый третий культист. — Нарт поставил мне шах и выпалил: — Я не культист.

— Я не культист, — подыграл я.

Мы синхронно повернулись и уставились на Диксона, копируя пучеглазые морды сектантов, по которым не понять: то ли они задумчивые, то ли донельзя тупые. Молодой, не выдержав, прыснул и побрел к холодильнику. Достав бутылку, он махнул нам и ушел в свою каюту пялиться в какой-то сериал следующего десятилетия. Никогда не понимал, как он разбирает все эти бытовые детали и диалекты будущего, но ему удавалось.

— Глядишь, скоро навострится переводы в нейроинтерфейсе делать, больше нас зарабатывать будет. Это ж бешеные бабки — межвременные переводы.

— Это где тебе мозговой чип транслирует, что за странную штуку из будущего держит в руках герой? — рассеянно буркнул Нарт, думая над следующим ходом. — Да ну, в этих нейрочипах сам червь ногу сломит… Или что там у него…

Он пересек шахматное поле затаившимся слоном, о котором я совсем забыл, и накрыл меня шахом. Я внимательно осмотрел доску и уныло хлебнул пива, осознав, что на следующем ходу меня ждет позорный мат. Отчего-то зверски болела голова.

Тогда я думал, что из паренька выйдет толк. Мы с Нартом хоть и смеялись над ним, а все же были уверены, что вскоре Диксон станет полноценным членом команды. Нас-то двоих жизнь свела еще в пиратах, только после облав стало слишком опасно — мы и решили идти в тихую, спокойную контрабанду. А этот прибился к нам только сейчас, когда заработали на нескольких перевозках и купили себе машинку покрепче да побыстрее — для дальних перелетов в континууме. Тут-то и пригодился толковый бортмеханик, потому что ни я, ни Нарт в такой навороченной реакторной системе не разбирались.

Кто же знал, что его ждет такой конец…

Теперь он сидит напротив меня, гибко-мягкий, как пластилиновый, не похожий на живого, а в воздухе перед ним играют под его пальцами огоньки приборной панели реактора. Не настоящей, конечно, а тоже галлюцинации.

— Тут ведь принцип такой же, — задорно треплется Диксон, настраивая призрачный реактор. — Двигатель на отрицательной энергии… протягивает через себя четырехмерный континуум… только за счет пустотного поля можно нагрузку выдать на два порядка выше. Оно вашу бозонную флуктуацию стабилизирует…

Он говорит и говорит, его слова падают семечками, рассыпаясь по металлическому полу с сухим перестуком, режущим слух. Все более скрипучим становится его голос, зеленеет лицо, гаснут и переливаются огни призрачной панели.

— …Вот тут приемник для темной материи, она вроде топлива для пустотной заслонки. Генерирует тотальный вакуум… За счет этого вакуума кривизна свернутых измерений при таких скоростях не вырывается за пределы реактора.

— Вакуума? — слабо шепчу я.

Вернее, кажется, что шепчу — лишь шевелю губами. Он, конечно, меня понимает, мой безнадежный мертвый глюк. Кивает с ласковым, умным взглядом. Я не трачу силы, остаток фразы додумываю про себя:

«Этого вакуума за бортом — целый космос. Хоть ведрами его черпай».

— Это не тот. — Безумная улыбка Диксона растягивается, на желтоватые зубы с рыхлым налетом больно смотреть, они напоминают комки пропитанной гноем ваты. — Это же школьная физика. Вакуум в космосе — виртуальный. Миллиарды субатомных частиц рождаются и аннигилируются каждую секунду в одном микролитре пространства. Их нельзя потрогать и собрать из них материю… пока еще нельзя. Но любое поле передается через среду, созданную их бесконечным взаимодействием… Кроме пустотного. Тотальный вакуум без этих виртуальных частиц — тоненькая прослойка абсолютной пустоты в одном из свернутых измерений… Любая волна, хоть гравитационная, хоть электромагнитная, споткнется об нее и не сможет пройти дальше. Если ты снимешь с реактора крышку, ты увидишь, как выглядит черная дыра. Пятно абсолютной тьмы.

«И зачем мне это?»

— Действительно, я же совсем не это хотел сказать… — кашляющим смехом отвечает уродливый глюк с зеленоватой кожей и огромными дряблыми глазищами. Он выскальзывает из комбинезона Диксона и ныряет в вентиляцию. Комбинезон рассыпается пылью, не успев упасть.

Раскрывается с тихим дуновением дверь, и входит Нарт. Плюхается неловко на стул, думая, что я сплю, стягивает пылающую тряпку с моего лица, шлепает вместо нее другую — холодную, мокрую. Осторожно вливает мне между губ воду с какой-то пилюлей. От него несет резким, застоявшимся, крепким.

— Как же так, Арчи? — треснувшим от долгого молчания голосом тянет он. — Как же так…

Он опять вдребезги пьян. Не осуждаю его — что еще остается делать, когда неуправляемый корабль вторую неделю дрейфует в незнакомом беззвездном космосе, провизии почти не осталось, а на койке рядом умирает от неизвестной болезни единственный друг?

Потом были похороны Диксона.

Без молитв и отпеваний, просто выпустили тело через шлюз. Теперь в каком-то отрезке времени из ниоткуда в космосе появился труп мужчины без скафандра. Я живо себе представлял это: замерзшие до хрупкой корочки глаза, мгновенно застывшие алые сосульки в ледяном вакууме — кровавые лохмотья на месте лица.

Тогда головная боль стала наливаться крепче и злее. Меня трясло, обильно полоскало, жар набирал силу. Что-то постоянно мерещилось.

Я то и дело спрашивал Нарта, правда или нет — то, что я вижу. Мне то подмигивали и показывали языки звезды в иллюминаторе, то струились по потолку каюты орнаменты и арабески, то птичьи следы пересекали кухонный стол. Однажды я расплакался, когда несколько минут не мог открыть консервы, потому что забыл, в какой руке у меня банка, а в какой — нож.

Из нас троих только Нарт остался человеком, старый добрый Нарт. Я даже не знаю, каких трудов ему стоило сохранять лицо. Разве что пить каждый день с утра до вечера — ну это он и раньше отлично умел. Меня прибивала к койке неизвестная зараза, путая мысли, подсовывая болезненные видения и отнимая временами ноги и руки. А Диксон…

Диксон сошел с ума первым. Я тогда уже знал из-за чего, но вслед за ним идти не хотел. Проклятый груз мозговых паразитов от культа Тайн Червя. За каким хреном малыш поперся его вскрывать?! Теперь мы с Нартом неслись сквозь время и пространство вдвоем, уповая лишь на то, что с двигателем ничего не случится. Я больше не мог корректировать курс — мозги выкипали, стоило мне сесть за расчеты. Нарт вычислял все сам, периодически приносил медикаменты и воду, пока я совсем не слег.

А потом навигационная панель отказала.

Мы остались вдвоем, в неизвестности, за пределами реального мира. Звезды вокруг нас стали не больше чем стразиками на черном полотне. Четырехмерные координаты, вбитые в панель, не работали — куда они теперь указывали, не взялся бы сказать ни один навигатор. Никакой ориентации, никакого курса, никакого представления о том, в какой сектор и какой год по стандартному исчислению нас несли цифры на сбитом с калибровки приборе.

Я уже понимал, что мы затерялись в нигде. Сориентироваться по звездам можно, если знать, на каком отрезке времени находишься, — тогда определишь по трем координатам и динамическому положению светил хотя бы приблизительное местоположение в пространстве. Но стоило ошибиться во времени на несколько лет — и все ориентиры разваливались, как карточный домик, потому что звезды уже заняли другое положение.

Тысячу раз мысленно шипел я слова проклятия себе и Нарту за то, что мы купили корабль, не думая о запасной навигационке… Понятно теперь, почему цена была столь невысокой для такой мощной машины. Думали, наверстаем, присобачим новую после этого рейда. И вот тебе — после этого рейда мы присобачим только табличку с эпитафией на дверь шлюза. Мобильная космическая могила. Новый тренд ритуальных услуг.

…Когда я окончательно перестал вставать и слег, стало еще хуже — но потом отпустило — начало накатывать беспамятство. Галлюцинации становились все объемнее, воспоминания и видения обретали плоть, но жар не спадал, а голову распирало изнутри, точно домкратом. Я бредил, изнывая от бессильной унылой злобы. Вокруг клубилась вязкая, потная тишина каюты, дышала горечью лихорадки, вызывая пустую тошноту и боль в гноящихся глазах.

Тогда-то ко мне и зашел Нарт, впервые напившийся до безобразия, и сказал:

— Друг, плохи дела наши. Я не знаю, что происходит.

— Что? — проскрипел я; тогда еще голос меня слушался.

— Я тут… — он икнул, — завалить себя хотел. Тоже. Отчаялся. Да вот не… это… Не смог.

Нарт подергал пальцем в воздухе, точно нажимая спусковой крючок.

— Подумал, что пацан наш… Сам знаешь, он посылку вскрыл. Его эти черти… то есть черви, ха-ха, захватили, он и убился. Так, что ли, тоже думаешь?

— Так…

— Ну и я полез. — Он всплеснул руками с убогой улыбкой на губах. — Чтоб они мне тоже помогли. А там… Там пусто, брат… Там вообще пусто.

Он рыдал, скорчившись в темноте, а до меня еще долго не доходил смысл его слов.

Этого не может быть.

Не могу поверить.

Невозможно.

Провожу руками по лицу, отросшим ногтем аккуратно выковыриваю корочки из уголков глаза. Прочищаю горло, все еще воспаленное, но уже не настолько распухше-саднящее. В ушах колотит, точно ватным молотком, — такое бывает, когда отит или страшное похмелье. Сглатываю, осторожно касаюсь ушной раковины. Шуршание пальца о хрящ отдается канонадой и острой болью внутри — значит, все-таки дело не в похмелье.

Осторожно приподнимаюсь на локтях, посылаю импульс вниз… Ноги слушаются меня. Сгибаются пальцы.

Слабый и полуживой, я сажусь, спуская вниз босые ступни — гладкий металл приятно холодит, но через минуту начинает леденить пятки, мне уже не нравится. Смотрю на свои руки, точно чужие, — они стали тощие, желтоватые… а, нет, это Нарт забыл выключить ночник, от этого желтизна. Но тощие — это точно. Видно рисунок вен, веер сухожилий на запястье, узлы фаланг на каждом высохшем пальце — тяжело будет привыкнуть.

Осторожно, держась за стену, встаю. Шаг за шагом, еле-еле, потихоньку шаркаю через каюту. Эти шесть шагов вытягивают из меня все силы, и, открыв дверь, я падаю мешком через порог. Спустя минуту на грохот приходит Нарт.

— Арчи, держись! Какого ч-черта, что за… — Он чертыхается, поднимает меня на ноги, и я едва успеваю опередить его.

— Есть, — тихо роняю я, указывая пальцем в сторону камбуза, — хочу.

Нарт, уже собравшийся оттащить меня обратно к кровати, замирает и с усилием протягивает через лицо изможденную улыбку. Видя, что я вот-вот снова рухну, закидывает мое тщедушное больное тело на плечо и тащит на кухню.

— Я уж думал, братец, тебя завтра подушкой задушить, чтоб не мучился, — доверительно сообщает он спустя несколько минут, глядя, как я хлебаю по чуть-чуть из кружки горячий бульон.

— Спасибо, — серьезно отвечаю я, делая еще глоток обжигающего жирного варева.

— Стало быть, вместе будем помирать? У нас еды на несколько дней хватит, хотя… теперь же я не один буду есть. Теперь совсем ненадолго… Да и выпивка вся, считай, вышла.

— Ты бы, Нарт… вместо бухла запасную навигационку купил.

— А ты посиди пересчитай — нам бы стоимости всего этого бухла только на треть экранчика и хватило б, — равнодушно бросает он.

Потом хмурится, точно о чем-то размышляя, и наконец разглаживает морщины обратно, очевидно, решив не говорить. Я не допытываюсь — сам потом скажет, да и мне не до того. Тепло разливается по телу, меня вновь клонит в сон, а слипшийся от голодовки желудок требует остановиться. Я отставляю едва наполовину выпитую кружку в сторону и кладу отяжелевшую голову на стол.

Сон — до одури яркий, четкий и похожий на реальность — включается как по щелчку.

Диксон сидит в кресле первого пилота, гладя бледными пальцами навигационный экран. В нескольких квадратах с декартовыми координатами, колеблясь, дрожит красная точка — наш корабль. То, что в космосе называется «широтой», «долготой» и «высотой», имеет в пространстве довольно условное значение, но ориентироваться позволяет вполне надежно.

Однако любой ребенок знает, что никакого вселенского вращения в реальности не существует, и все планеты и звезды в четырехмерном континууме движутся по прямой — именно поэтому без четвертой координаты три пространственных не имеют никакого смысла. Летящий вдоль времени корабль вообще нельзя увидеть со стороны — свет не успевает отразиться от него, если за пределами времени вообще актуально понятие «успевать».

Диксон ухмыляется, тыча в значок корабля длинным ногтем.

— Знаешь же, что отклонение в три-четыре процента на таком маршруте может завести вас в соседнюю систему и позапрошлое десятилетие?

— Ты уж не учи. Еще бы не знать.

— Из-за повреждения в начинке навигатора у вас погрешность в двенадцать процентов. Ты только глянь, как трясется маячок.

Маячок и правда мигает и подскакивает на всех панелях: то прыгает выше, то убегает левее, то ниже, то снова выше…

— Но, заметь, повреждена только автоматика. Вот тут маленький управляемый подрыв… Да, именно о нем тебе хотел сказать Нарт, но не стал. Он давно все понял… Так вот, автоматика сломана, но вручную прибор работает, даром что вы не умеете управлять этой машинкой без автопилота… И это не говоря о том, что будет, если вы напортачите с двигателем…

— Что?!

— Сейчас, скажу вам по секрету, вы пролетели последний обитаемый сектор Галактики. Уже выскочили за ее пределы, а топлива у вас осталось совсем мало. Едва-едва, чтобы развернуться. Если не успеете — просто сгинете в межзвездной пустоте. Так вот, вам придется перенаправить энергию в реакторе и увеличить мощность.

— Т-ты… помогаешь нам?

— Пока еще нет. Только подсказываю.

— Ты же умер!

— И что? От этого я перестал быть вашим бортмехаником?

— Но… это невозможно.

— В этом мире многое считалось невозможным, — пожимает плечами Диксон. — Когда-то люди бороздили моря на Земле и не представляли себе путешествия в трех измерениях по пространству Космоса. А теперь, гляди-ка, умеют и в четырех. Да и свернутые потихоньку осваивают… Правда, о них я совсем немногое знаю.

— Что было в тех ящиках? — облизнув сухие губы, быстро спрашиваю я.

— Ничего. Они были пусты.

— Тогда на хрена червивые послали нас в этот рейд?! В чем смысл?! Или… Ты говорил, что это террористы готовят восстание и снабжают оружием отдаленные регионы, чтобы их не засекли… Но в ящиках все равно нет ни оружия, ни червей…

— А ты не думал, что Нарт обманул тебя? — лукаво щурится Диксон, закидывая ногу на ногу. На миг я вижу: кровавые сосульки ниже скул, замерзшие глаза…

— Зачем…

— Слушай сюда. — Видение пропадает, Диксон вновь глядит лукаво, точно знает больше меня, но не хочет рассказывать. — Нарт захочет тебя убить. Ты сам поймешь. Будь готов. И в чем смысл миссии — тоже поймешь. Те, кто вас послал, не могли действовать в открытую. Есть у галактической полиции привычка к облавам во времени…

— Кого они хотели арестовать?

— Тех, кого никогда не арестуют! — Он хихикает, неприятно булькая горлом. — Любителей сериалов из следующего века! Тех, кто может заложить микрозаряд в навигационную панель и превратить ваш корабль в космическую могилу. Тех, кто пугает вас посылкой с паразитами, на деле погружая вам пустые ящики.

— Да какой в этом смысл?!

— Паразиты были во мне.

— Ты… был нашей посылкой?

— Что за чушь? Конечно нет. — Диксон заливается хохотом. — Иначе бы вы меня доставили!

— Тогда в чем был смысл? — ору я ему в лицо, которое смеется и на моих глазах облезает красными лоскутами, превращаясь в разлохмаченную выстрелом пасть. — Какой в этом был смысл?!

***

То ли от бульона, то ли от очередного странного сна со слишком умным мертвым Диксоном, то ли от проснувшегося наконец иммунитета — мне полегчало. Я прихожу в себя с чистой и ясной головой. Хочется есть, и я наскоро готовлю себе дежурный перекус из крупы и консервов. Нарт усаживается рядом, хлебая последнее пиво, с кривой мрачноватой усмешкой на небритом лице. Включает голошахматы и делает ход.

— Давай-ка, а?.. А то сам с собой уже не могу.

И тогда что-то происходит.

Я машинально отвечаю ему. На другой ход отвечаю еще, потом снова. Он едва успевает оторвать пальцы от клетки, когда я уже кидаю руку, чтобы сделать свой ход.

— Ты чего это? — нервно бросает он, видя, как мои фигуры обступают его и слабая защита, выстроенная заученным дебютом, разваливается, превращаясь в ловушку.

Первая партия длится шесть минут. Вторая — десять, только потому, что он дольше думает. Я точно открыл в себе неведомый талант, очнувшись от болезни. Доска с расположением фигур и все ветвистое дерево ходов возникает перед моим мысленным взором — я готов к любому действию Нарта, заранее загоняя его в угол. Все партии уже сыграны в моей голове, остается лишь рутина — работать пальцами, двигая фигуры.

Меня пугает, как я в одночасье, сам этого не поняв, превратился в гроссмейстера. После трех разгромных партий Нарт внимательно глядит мне в глаза.

— Что с тобой? — шепчет он.

Мы оба догадываемся, что произошло. Я жестом показываю ему молчать. Осторожно встаю, двигаюсь в рубку, специально поворачиваюсь к нему спиной, чтобы он не стеснялся взять нож со стола. Отмечаю, что вижу это как наяву. Просто знаю.

Начинка навигационной панели становится ясной и простой. Я вижу, как она работает, потому что вижу, как ее когда-то собирали. Пробегаю взглядом вдоль прямой-времени, отменяющей всякий полет и вращение, вижу, как эту крышку снимал Диксон, закладывая малюсенький шарик взрывчатки. Как точно он все рассчитал — попортил автоматику, оставив всю остальную панель рабочей.

Еще и таймер выставил, сволочь, чтобы это случилось в самый разгар моей болезни. Болезни…

Мысленно прокручиваю пленку назад — вижу, как, дежуря в свою смену на камбузе, наш бортмеханик чихает в салфетку личинками мозгового паразита и стряхивает их в мою порцию. Отлично, малыш, превосходно. Только почему ты не сделал того же с Нартом?..

Я проматываю пленку вперед, намереваясь получить ответы в будущем, но сперва натыкаюсь на что-то более интересное. Нарт подождет. Сперва нужно спастись.

С каждой секундой пробужденный червями дар усиливается, я начинаю понимать всю подоплеку этой зловещей интриги. Понимаю Диксона, который мерещился мне в видениях, понимаю свой вспыхнувший гроссмейстерский гений, понимаю устройство двигателя и руля, понимаю структуру свернутых пространств и четырехмерного континуума, в котором отлично работают наши корабли и об который люди со своим куцым восприятием позорно ломают глаза и мозги, не в силах его увидеть.

…Прихожу в себя перед светящейся разноцветными огнями панелью реактора. Проматываю время на несколько дней назад и вновь вижу перед собой призрачного Диксона в моей каюте, играющего кнопками, объясняющего устройство вакуумного щита и четырехмерного двигателя. Он делает то, что нужно мне сейчас, моя задача — лишь повторить. Проматываю еще дальше — вижу, как он стоит тут же, где стою я, и настраивает реактор. Я вижу исходные параметры, нынешние и будущие. Знаю, что делать, — потому что это знал и делал Диксон… и потому что это буду знать и делать я. Через несколько секунд.

Поглаживаю кожух своими непривычно тонкими узловатыми пальцами. Он такой же прохладный, как и весь металл на корабле. Даже не скажешь, что внутри кипит невидимый, запрятанный в свернутых измерениях бездонный колодец отрицательной энергии. Искрится и вспыхивает пространство, скрученное в тугие струны, ткань бытия потрескивает и полыхает под этой крышкой. Там — великое ничто или нечто, стабилизированное фундаментальными силами, пустота и черная бездна, хуже той, что за горизонтом событий.

Сзади трясется от страха прижавшийся к стенке Нарт. И я вижу, что вскоре случится. Это не может нравиться мне, хотя интерес щекочет нервы. Задним зрением я осознаю, что он тихо крадется прочь из реакторной. Что ж, самое время.

Красная точка на панели, переключенной на ручное управление, перестает дрожать. Картинка сводится воедино, голограммы навигации сливаются в одну, я вижу полет нашего корабля через время и пространство. Понимаю: для того, чтобы вернуться в ближайший рукав Галактики, нам пришлось разворачиваться не только в пространстве, но и во времени. Об этой последней возможности говорил мне Диксон в галлюцинациях, наведенных червями.

Форсаж сквозь четырехмерный континуум на многократных перегрузках пришибает к полу, выдавливает из орбит глаза, лопающиеся с тихим треском. К счастью, мне они больше не нужны. Я уже знаю, что будет дальше. Все прописано наперед, всему суждено быть — планеты и звезды движутся теперь для меня по прямой.

Вслепую выставляю координаты, на миг задумываюсь о парадоксе: я не мог их ниоткуда знать и не ввел бы в сломанную панель, но подглядел их в будущем, зная, что мы прибудем на место по этим данным, которые я ввел, потому что подглядел в будущем… И так до бесконечности, замкнутый круг, единственное значение которого — предопределенность. Я знаю это, потому что так и есть, а это так и есть, потому что я это знаю… Дурная космическая софистика.

Я прохожу по коридорам вслепую, руководствуясь внутренним знанием о том, что будет в следующую секунду — куда я поставлю ногу, где сейчас Нарт и что он хочет сделать. Конечно, он хочет убить меня. Теперь, когда я направил корабль к спасению, ему незачем оставаться здесь наедине с зараженным.

Нарт не добрался несколько шагов до кладовки с инструментами и оружием. Теперь, когда его едва не убило колоссальной перегрузкой, он лежит на полу, держась за кровавые провалы глаз, и воет. От боли и собственного крика мой бывший напарник глух ко всему вокруг. Я прохожу мимо его извивающегося тела, открываю дверь кладовки, беру дробовик, убивший Диксона. Он заряжен — я знаю это, потому что знаю, что произойдет дальше.

Странно, но боли нет. Очевидно, черви как-то перехватывают болевые импульсы в моих нервах. Гасят молекулы медиаторов или еще как… не силен в биологии. Я совершенно спокойно воспринимаю собственную слепоту, не ощущаю боли, уберег корабль от неминуемого падения в космическую бездну, где мрак и пустота, где ноль по кельвину, от которого замерзают зрачки, где мириады вспыхивающих и умирающих виртуальных частиц в ложном вакууме — и какие у меня причины об этом жалеть?

Я касаюсь ботинком руки Нарта и отпрыгиваю. Он рывком садится, хватая руками воздух, пытаясь поймать меня. Кричать перестает, лишь надрывно стонет на выдохе.

— Предатель, — рычит он.

— Кто ты такой, чтобы меня так называть? Я вижу то, что ты никогда не увидишь. Скажу больше. — Я позволяю себе едкую усмешку. — Ты вообще вряд ли что-то теперь увидишь.

— Я же тебя, сволочь, выхаживал… Я тебе… компрессы менял.

— Спасибо.

— Надо было пристрелить тебя, когда ты слег. Или выкинуть через шлюз, как Диксона.

Хочется прикинуть, что было бы: он бы умер один на корабле от голода, или врезался бы в звезду при попытке выйти в реал, или спасся бы, но какой ценой, — хотя никакое «бы» не имеет значения. Все произошло именно так. Он не убил меня, а я сделаю то, что должен.

— Летишь к своим дружкам? Будете трогать друг друга за червивые жопы?

— Ошибаешься, Нарт. Там, куда я лечу, вообще нет червей. Но они там должны быть.

— А-аргх… — надсадно стонет он, хрипя. — Миссионер проклятый… Ну-ну… Распространяй свою сектантскую дурь. Полицаи вычислят тебя и пристрелят.

— Я не миссионер, — мягко поправляю его. — Я пророк. Там, куда мы прибудем, я завербую не просто новых людей для культа. Я завербую первых людей.

Он содрогается, на безглазом лице застывает тупое выражение растерянности и страха.

— Ч-что?

— Нас слишком далеко забросило в открытый космос. За пределы Галактики. Нам пришлось разворачиваться во времени, чтобы вернуться в ту точку пространства, где был один из ее рукавов. Культ Червя возник в маленькой системе в отдаленном регионе. Там, куда мы летим. Тогда, когда мы летим. Мы везли пустую коробку и бортмеханика-диверсанта, который должен был сломать нашу панель и заразить меня мозговым червем, чтобы в критической ситуации я мог спасти нас. Теперь, прилетев на новую землю, в угнетенную галактическую провинцию, я зароню зерна веры в благодатную почву. Глядя сейчас в будущее, я вижу, что меня ждет. Я вижу, что этот план сработал и должен был сработать, потому что я придумал его в будущем… или, точнее, вспомнил, как это произошло со мной. Там, спустя несколько лет, я подослал к нам Диксона, вырастив из него фанатика, готового к жертвам.

— Рано или поздно полицаи вычислят тебя и убьют. Зашлют в прошлое агента и поломают твой план.

— Все уже случилось. И будет случаться вновь и вновь. Они не перепишут прошлое. Возможно, смогут убить меня в будущем… когда культ уже победит и это не будет иметь значения. А в ближайшие годы, поверь, полицаи не поймают меня, потому что не умеют видеть континуум так, как я. Так, как эти колонии червей. Они не паразиты — они симбионты. Мы даем им тела, а они — возможность воспринимать иные измерения пространства, глядеть вдоль времени и видеть движение планет по прямой.

— О, прекрасно! — кривится Нарт. — Ты научился отлично играть в шахматы и стал лучшим навигатором Галактики. Ради этого стоило предавать человечество? Ради этого ты сейчас убьешь меня и превратишь мозги миллионов в рыхлое червивое дерьмо?!

— Да.

Нарт не видит направленное в него дуло дробовика. Он начинает осознавать, что происходит. Раз я вижу будущее и уверен в победе, то его попытки переубедить меня обречены на провал — он понимает, что именно поэтому я даже не трачу слов.

Про себя я знаю, что у меня есть цель. Люди должны стать сверхлюдьми — новым видом, человеком сверхразумным. Симбиоз с червем — это польза обоим видам. Мы сможем путешествовать по континууму без приборов, а со временем — так глубоко в будущее я пока не смотрел — возможно, и раскрыть свернутые измерения.

Забывший о боли, испуганный и ничтожный, Нарт вздрагивает, услышав двойной щелчок — это я дергаю цевье, досылая патрон.

— И ты просто возьмешь… и откажешься от своей человечности? — обреченно шепчет он.

— А кому она нужна?

Выстрел разносит голову Нарта по всему камбузу. Я бросаю оружие и последний раз позволяю себе печально вздохнуть. В последний момент он пытался робко защититься руками. Теми руками, которые меняли мне компрессы и поили водой, пока в моем мозгу плодились и размножались пси-черви.

Вот почему Диксон не стал заражать Нарта. Почему оставил его в живых. Я догадывался об этом с самого начала. Чтобы создать Культ, я должен был сделать выбор — и я сделал его. Эти судорожно вскинутые перед слепым лицом руки я запомню навсегда. Именно они навеки останутся для меня последним мостом к моей человечности. Мостом, который я только что сжег.