Тайны полуночи

Я помню, что, когда возвращался в серую комнатушку старой общаги, меня всегда встречал на пороге Барсик, глядя огромными блестящими глазами, в которых так легко читалась укоризна. Он был недоволен своим одиночеством, был слишком труслив, чтобы выйти из жилища и наведаться к ближайшей подруге его кошачьего сердца. Однажды он выпал из окна, и я даже немного испугался: вдруг он почувствует волю и убежит к соседним гаражам, где его собратья часто устраивали безумные гулянья. Но Барсику было так страшно, что стоило мне подойти, он тут же вцепился в мою одежду, да так и провисел на ней, не ослабляя хватки, пока не оказался дома.

С тех пор он никогда не покидал квартиры. Максимум его путешествий составляли робкие походы в коридор. Однако туда его уже не хотел пускать я, ибо толстяк из квартиры слева не давал моему коту никакого покоя – он постоянно его шугал, а пару раз даже пнул ногой. Такая неприязнь к бедному животному заключалась в том, что толстяк, живущий в той же развалине, что и я, содержал, тем не менее, драгоценную кошку Машу, которая, по его словам, стоила целое состояние. Уж он-то ее холил и лелеял! И любо-дорого было поглядеть, как он уцеловывает ее, словно бабушка капризного внука. Впрочем, они действительно походили друг на друга.

Я, конечно, хотел разобраться с ним по поводу этих несправедливых побоев Барсика, но только приходил я такой усталый, что сразу ложился спать, успев лишь выключить телевизор. Иногда я даже забывал покормить кота, отчего тот вымяукивал все, что он обо мне думает. Мне самому было как-то все равно, но неуемный сосед, чуткий на слух, прибегал и устраивал скандалы, дескать, заткни свою дворняжку. Да, именно так он называл Барсика.

Однако все эти неприятные события не выходили за рамки обыденной реальности. Если бы не мое навязчивое желание съехать из серой дыры, из-за которого я круглыми сутками пропадал на работе, я бы заметил те некоторые странности, что привели потом к таким ужасным последствиям.

Первая странность заключалась в том, что Барсик сильно притих. Он никогда не был чрезвычайно активным, но временами любил побеситься, выпустить когти и, почуяв себя тигром, вцепиться в дразнящую его ладонь. Теперь же он как будто ушел в себя. Целыми часами он просиживал на пороге, словно охраняя вход, и находился при этом в боевой готовности. В эти моменты ничто не могло отвлечь его внимания.

Позднее я стал замечать, что Барсик как-то странно смотрит на дверь туалета, который был общим, а потому находился в коридоре, прямо напротив моей квартиры. Если кто-нибудь не закрывал эту грязную комнату (а чаще всего это был толстяк), то кот становился таким напряженным, что, кажется, дотронься до него, и он разлетится вдребезги как зеркало. Иной раз мне становилось жутко, и тогда я чувствовал нечто плохое, воцарившееся в нашем общежитии. Все мы, жильцы, изменились: говорили меньше, тише и не то чего-то боялись, не то просто ожидали беду.

Когда она нагрянула, Барсика не стало. В последний день своей короткой жизни он не сидел тихо-мирно, а ходил кругами и жутко, злобно урчал. Ни на минуту не отходил он от порога, все время глядя на дверь туалета. Мне, признаться, было немного страшно туда идти, но я понимал, что причиной такого странного поведения Барсика вполне могла быть крыса, хомяк или другая кошка, а потому я не сделал самой важной вещи – не уехал в ту же минуту.

Наоборот, в этот вечер я старательно накачался пивом, из-за чего ночью, часа в три, мне приспичило по нужде.

Не успел я выйти в коридор, как Барсик тут же выскочил с диким криком из квартиры и забежал в туалет, дверь которого была полуоткрыта. На пол падала полоса желтого света, так ярко выделявшегося на темном полу. Дойдя до нее, я остановился и прислушался. Когда кот пронзительно мяукнул, в ответ послышался глухой рокот, разобрать в котором что-либо было невозможно, чувствовалось лишь одно: ненависть. Врожденная ненависть одного зверя к другому, инстинктивное желание убийства.

Барсик утробно заурчал; такой звук издавали враждующие коты в соседних гаражах, и, если мне случалось проснуться в подобный момент, я испытывал тот дикий, первобытный ужас, что заслоняет собой все прочие чувства. Боялся я не за себя, за Барсика: стоило мне представить его, одиноко бродящего там в окружении злобных сородичей, жаждущих изгнать чужака, как невыносимая тоска вдруг охватывала меня, и я бродил по темной комнатушке, отыскивая своего дремавшего кота, грубо будил его и лишь тогда успокаивался. Для большего успокоения я брал его с собой в постель, несмотря на молчаливые протесты последнего, и так и держал его подле себя до тех пор, пока комнату не озаряли лучи солнца.

Стоит ли говорить, как жутко мне было в тот момент, когда некий зверь, непременно больший моего кота, грозил ему расправой? Я уже было хотел войти в туалет, но тут же Барсик завизжал, крик его перекрыл громовой рокот, послышались звуки борьбы, а затем шлепки о стены: будто мокрую тряпку метают в школьную доску. Я стоял перед полосой желтого света и не смел ступить: настолько мне сделалось страшно. Моего кота убивали прямо в метре от меня, а я не пытался, даже не думал помочь ему! Не видел и не хотел видеть; только слышал, но и этого было достаточно, чтобы оставить меня парализованным еще много времени спустя, как это ужасное действо прекратилось.

Тишина была такой, словно и не случилось ничего. Я думал, может это сон, привиделось спьяну, но трезвее, чем тогда, я еще не бывал. Вскоре явился напуганный толстяк и открыл дверь полностью. В комнате повсюду был мой Барсик. На потолке, стенах, раковинах, зеркалах…

Первое, что сделал мой сосед, когда увидел это, бросился закрывать свою комнату, дабы бесценная его Мария, его практически зеркальное отражение, прожила остаток дней взаперти. На следующий день он уехал, посчитав, видимо, что именно я виновен в этой ужасной трагедии. Как оказалось, он не ошибся.

Понял, я правда, это позднее, а пока же списал происшествие на несчастный случай, мол, какое-то животное забралось в туалет и растерзало кота. И все же мне что-то не давало покоя. Я искал на форумах ситуации, схожие с моей, и находил нечто близкое, но все объяснения казались слишком фантастичными. Один пользователь написал сообщение, заинтриговавшее меня: «Каждой сущности предначертано следовать законам своего воплощения». Я списался с ним, чтобы выяснить подробнее суть написанного. Пользователь оказался девушкой из моего же города, и вскоре мы встретились воочию.

К тому времени у меня скопилось достаточно денег, чтобы переехать в собственную квартиру в оживленном районе, где мне было не в пример уютнее. Мы стали жить вдвоем, и, к стыду своему должен сказать, что Барсика я теперь усердно старался забыть. Жизнь налаживалась, отчего и сделать это было не так чтобы сложно, а воспоминания были только лишней горечью. До поры до времени.

В один из вечеров она решила принять ванну, что занимало у нее не меньше двух, а то и трех часов. Зная это, я полудремал, слушая краем уха бормотание телевизора. Очнулся же я минут через десять, смутно понимая, что кто-то кричал, не то на улице, не то в телевизоре. Пробовал было заснуть опять, но в памяти внезапно всплыл тревожный Барсик, со злобой глядевший на двери туалета. Я перевернулся на другой бок и с замиранием сердца глядел на коридор, ведший в ванную, что совмещалась у нас и с уборной.

Крик, разбудивший меня, я начал забывать, но теперь он проявлялся в моем сознании, как старая черно-белая фотография. Чем дольше ничего не происходило, тем больше я убеждался: беда снова пришла в мой дом. Если бы не беззаботное чириканье телеведущей, я бы наверняка сошел с ума от ожидания. Наконец, я окликнул свою подругу, не надеясь, что услышу ответ, но в то же мгновение она начала долбиться в дверь и истошно звать меня на помощь. Не представляю, что бы я увидел, если б ей удалось выбраться. Мне хотелось, чтобы она оставалась с этим существом один на один, я же был в стороне, я был бессилен. Между тем, призывы о помощи сменились дикими воплями, за которыми последовали глухие удары, будто на скотобойне кувалдой укладывают быков, одного за другим.

Когда приехала полиция, я так же лежал на диване. За все время я ни разу не шевельнулся. Странно, что я не поседел и не спятил. Наверное, заслуга в этом принадлежит телевизору, который постепенно возвращал меня к обыденной реальности, которую так все стремятся обругать, но, судя по своему опыту, спешу заверить – нет ничего лучшего спокойных, серых будней.

Меня хотели судить за убийство с особой жестокостью, и я даже был бы рад такому исходу, поскольку чувствовал вину за трусость и бессилие, так чудовищно извратившими мою судьбу. Однако же доказательства не обнаружили и все-таки профилактики для поместили меня в психиатрическую лечебницу. Впрочем, я и здесь не сопротивлялся, и вряд ли можно было бы меня в этом упрекнуть.

В больнице дни мои текли однообразно – настолько, что понемногу я возвращался к жизни. Пусть не роскошный, но вполне сносный и умиротворяющий быт и заботливый, хотя и нехитрый уход моих врачей и сиделок сказался на моем самочувствии лучшим образом. Мне казалось, что два вышеописанных ужаснейших события были просто-напросто видениями давшего сбой разума. Я не спрашивал об этом докторов, я уверял самого себя, что мое прошлое – больная фантазия. Разве что толстяк и его капризная кошка существовали на самом деле.

Несмотря на то, что среди пациентов лечебницы оказалось, внезапно, немало вменяемых (или хотя бы около того) людей, с одним из них мы стали едва ли не кровными врагами. Полагаю, что он был действительным психопатом, коего следовало держать отдельно ото всего мира, однако же он, как и я, обладал относительной свободой перемещения, а что хуже всего – был моим соседом по больничной палате.

Сначала он представился журналистом, которого упекли в дурдом из-за его взглядов. Я никогда особенно не интересовался тем, что называют убеждениями, и старался потому избегать беседы с ним. Но он был донельзя настойчив и приставуч, и из некоторых обрывков моих рассказов он все же составил какую-то картину о произошедшем, после чего принялся напропалую убеждать меня и всех окружающих в моем прямом участии в убийствах. Если бы он остановился на одних лишь обвинениях, то я бы вскоре забыл о нем. Но журналист начал распускать про меня слухи и кошмарные небылицы, так что другие пациенты и даже некоторые медработники стали на меня косо смотреть. Более того, он писал письма в администрацию города, чтобы пожизненно посадить меня в настоящую тюрьму.

Но не считая нескольких напуганных больных да неопытных сиделок, его попытки не увенчались успехом. Как-то за обедом он пообещал разобраться со мной всерьез. Его глаза были полны такой злобы, что стало действительно страшно. Однако завершить задуманное он не успел. Той же ночью он вышел в уборную и более не вернулся. Останки журналиста раскидало по белой комнате так, что казалось, будто его переехал комбайн.

И вновь я ощутил ужас. Существо никуда не исчезло.

Время спустя меня предоставили самому себе. Я продал квартиру за бесценок и уехал в деревню моих предков, давно уже почивших. Жил я на окраине, в самом захудалом домишке. Старые знакомые радушно приняли меня, хотя и знали о тянущемся за мной кровавом шлейфе. Однако я не искал объятий и понимания. Семейный очаг казался теперь невозможным. Невольно я стал погибелью для окружающих и потому принял решение жить отшельником, насколько это вообще возможно в современном мире. Я думал, что, похоронив надежды на нормальную жизнь, я уничтожу чудовище.

Но я его только разозлил.

По ночам из туалета на улице доносились знакомые звуки первобытной ненависти. Иногда я просыпался от резкого, зловонного запаха крови, и с каждой ночью запах становился сильнее. Голодное, оно приближалось ко мне. Сделавшее меня когда-то своим рабом, своим поваром, теперь оно стремилось сделать меня обедом. И видит небо, я не хотел бежать. Я смирился со своей участью. Если я не мог спасти тех, кого любил, то и себя спасать не было смысла.

Все изменил Барсик. Не тот самый, конечно. Однажды на крыльце я встретил котенка – вылитого Барсика, каким он был, когда мне его только-только подарили. Выброшенный или заблудившийся, он искал убежища и человеческого тепла. Но я знал, какая участь постигнет его, останься он рядом. Я пробовал прогнать его, но котенок возвращался, мяукая, будто бы плача. Я был непоколебим. Внезапно котенок увидел бабочку и тут же вспомнил, что он хищник: он прятался в траве, прыгал и бегал за бабочкой, пока она, наконец, не улетела восвояси. Наблюдая за его играми, я понял, что не могу сдержаться. Вид этого малыша пробудил воспоминания о тех, кто был когда-то мне близок. И кого я не мог сберечь.

В ту ночь дикий рев был особенно громок, и запах особенно резок. Я ни на минуту не сомкнул глаз, охраняя сон нового друга. Котенок не боялся – он спал почти беспробудным сном, отвлекаясь только на то, чтобы умыться и перевернуться на другой бочок. Я был удивлен его безмятежностью и тем доверием, какое он выказывал мне. Я и сам становился спокоен… только злоба нарушала мой покой. Не страх и апатия, а злоба, которой у меня никогда не было. Я слушал существо и даже ждал его. Вспоминая об ужасных событиях, я пытался вычленить то малое, что могло бы мне помочь. Я знал, что есть детали, которые я упускал, нарочно или неосознанно, но что эти детали и есть мой план действий.

Серая комнатушка в старой общаге, бедный Барсик, толстяк с кошкой, словно зеркальные отражения друг друга, моя первая девушка и сущности, которым «предначертано следовать законам своего воплощения».

К утру я уже знал, что должен делать.

Вместе с котенком я вернулся в город. Половину дня я провел в хозяйственных магазинах, разыскивая необходимые вещи, затем направился к общежитию. В нем уже никто не жил – заколоченные фанерой окна скорбно таращились в закатное небо. По периметру была растянута оградительная красно-белая лента, опавшая местами. Видимо, здание готовили под снос, но что-то затянулось. И это было мне на руку.

Нехитрым способом, с помощью ломика, я проник внутрь. Меня встретили только ободранные стены да разбитые полы. Груды древнего кирпича валялись повсюду, словно бы преграждая путь, однако, собравшись с духом, я поднялся по дырявой лестнице на второй этаж. В конце коридора была моя комната, а напротив – уборная, с которой все началось.

Я постоял немного перед ошарпанной дверью и, развеяв воспоминания, выпустил котенка и принялся за работу. Мне надо было успеть до темноты. Первым делом я развесил в уборной аккумуляторные фонари и подсоединил их к единому рубильнику. Затем поставил в центре клетку и привязал к ней веревку – покрепче, чтобы ничего не сорвалось. Наконец, в несколько заходов я перенес с улицы свое главное оружие, главное и единственное. Потребовалось время и даже некоторая смекалка, чтобы развесить его на стенах уборной ровным квадратом. Для этого пришлось снять дверь и поверх косяков прикрепить фанеру, позаимствованную у окна. От пола до фанеры оставалась примерно половина метра.

Приготовления были закончены, приходилось только ждать. Я покормил котенка, посадил его в клетку и выключил свет.

Общежитие кряхтело от старости. Его умирающие кости догрызали крысы, но не они были самой страшной тварью, что видели эти стены.

Приближалась полночь. Я смотрел на котенка, крепко держа веревку. Храбрый бедняга, даже не подозревая о той опасности, что ему грозила, заскучал и улегся спать, только ушки подрагивали в полумраке.

Оно, конечно, пришло.

Не могу сказать, приятно ли ему было возвращение в родные пенаты, но то, что оно было дьявольски голодно, чувствовалось сразу же. Оно заурчало или заверещало, почуяв новую добычу. Как когда-то сожрало Барсика, оно готовилось сожрать и этого малыша. Запах крови стал невыносим, до тошноты. У меня закружилась голова, а еще захотелось бежать, да так, чтоб без оглядки. Но я держал веревку. Я не видел, скорее чувствовал, как оно приближается к клетке. Котенок зашипел, глядя на нечто, нависшее над ним. Ни на миллиметр он не отступил от угрозы – и если бы не клетка, он бы кинулся бесстрашно на чудовище.

Но сражаться в этот раз ему не пришлось. Я включил рубильник, и яркий белый свет озарил убогие стены туалета, на стенах которого плотным квадратом висели зеркала. В тот же миг я дернул за веревку и утащил ошалевшего котенка к себе.

Прижав клетку к груди, я ринулся прочь, едва успевая переставлять ноги. Здание ходило ходуном от дикого, леденящего кровь рева, который преследовал меня по пятам. Казалось, сам воздух дрожал от этого звука, пробирающего самое нутро.

Чудовище металось в зеркальном лабиринте, словно разъярённый зверь, не в силах найти выход. Его искажённые отражения множились в бесконечных зеркалах, и каждый раз, когда оно пыталось прорваться, его силуэт растекался и вновь собирался воедино. Куда бы оно ни двинулось, оно прочно засело в ловушке.

Я не знал, как именно оно передвигалось и преследовало меня, но если оно могло перемещаться, значит, его можно было поймать. Ведь какой бы ужасной ни было это существо, оно следовало законам своего воплощения.

Выбежав из общежития, я поставил клетку и свалился рядом без сил, жадно вдыхая прохладный воздух. Здесь, на улице, уже не было слышно дикого рева – только гул машин вдалеке.

Котенок, все еще не пришедший в себя, возмущенно мяукнул. Я выпустил его из клетки, достал последнее лакомство и покормил.

Барсик был жив.