Тайны заброшенной Крепости

Глава 1: Эхо в Пустоте Камня

Ветер, прилетевший из сердца древнего, не знавшего топора леса, пах влажной глиной, грибницей и вековечным покоем мертвых листьев. Он целовал лицо Элеоноры с настойчивостью призрачного любовника, трепал выбившиеся из косы каштановые пряди, словно пытаясь заглянуть в глаза, увидеть отражение того, что она искала здесь, у подножия Блэквуда. Крепость, черный клык, вонзенный в небо, взирала на нее слепыми глазницами бойниц – исполин, израненный не столько временем, сколько забвением. Ее камни, цвета запекшейся крови под плащом лишайников и въедливой патины дождей, казались затвердевшей скорбью, хранящей не только шрамы осад, но и фантомную боль давно ушедших защитников. Воздух вокруг был густым от легенд: шепотков о проклятом золоте, о лорде-колдуне, замуровавшем собственную душу в стены, и о его тени, что до сих пор скользит по коридорам, ища то ли мести, то ли покоя.

Для Элеоноры Блэквуд был больше, чем руины. Он был симфонией тишины, партитурой, написанной ветром на нотном стане трещин. Он был обещанием разгадки – не столько исторической, сколько... личной. Ее пальцы, чья кожа помнила прохладную гладь архивных фолиантов и шероховатость черепков забытых эпох, зудели от почти непристойного желания – прикоснуться к этим шрамам, ощутить пульс остановившегося времени. Здесь, на границе мира людей и царства теней, ее привычное одиночество – не тоскливое, нет, скорее, самодостаточное, выкристаллизовавшееся в тиши библиотек – обретало новую глубину. Оно смешивалось с тяжелым, как погребальный саван, дыханием веков, с запахом небытия. «Что ты такое, Блэквуд?» – беззвучно спросила она, и вопрос ударился о камни и вернулся эхом в ту пустоту внутри нее самой, которая жаждала не просто знаний, но ответа. Ответа на вопрос, которого она сама еще не сформулировала. Быть может, она искала здесь не историю крепости, а фрагменты собственной, еще не написанной души?

Она решительно шагнула под изъеденную временем арку ворот, где когда-то грохотала подъемная решетка, а теперь лишь ветер играл погребальную песнь в пустых пазах. Внутренний двор встретил ее саваном тишины, такой плотной, что, казалось, ее можно резать ножом. Редкие лучи солнца, пронзая дыры в обвалившейся крыше, высвечивали столбы танцующей пыли – золотистый прах столетий. Воздух был тяжелым, многослойным: запах каменной крошки, въедливой плесени, мышиного помета и – странная, едва уловимая нота – озона, будто сама атмосфера здесь искрила от невысвобожденной магии или застарелого горя. Под подошвами ботинок предательски хрустнул гравий – звук показался оглушительным в этом царстве безмолвия. Она двинулась вглубь, к одной из башен, той, что на старых картах была отмечена как «Соколиная». Каждый ее шаг отдавался гулким, множащимся эхом, словно сам камень протестовал против вторжения живой плоти.

Винтовая лестница встретила ее холодом стертых ступеней и запахом сырости, таким густым, что его можно было попробовать на вкус. Подъем был долгим, монотонным, каждый поворот открывал лишь новый виток теней и молчания. В небольшом зале на вершине башни, скудно освещенном узкой бойницей, похожей на глаз циклопа, она остановилась, тяжело дыша. И тут тишина лопнула. Не звуком – ощущением. Пробирающий до костей холод, не имеющий ничего общего со сквозняком, волной накатил на нее, сгущая воздух до плотности ледяной воды. Чувство взгляда – пристального, тяжелого, древнего – впилось в ее затылок с физической силой.

Она резко обернулась, сердце зашлось в судорожном галопе где-то под горлом. Никого. Лишь игра света и тени, создающая иллюзию движения в углах. Пылинки, кружащиеся в солнечном луче, словно заблудшие души. Но оно было здесь. Невидимое, неосязаемое, но абсолютно реальное присутствие. Оно дышало вместе с ней, оно изучало ее. И в этой звенящей пустоте, на самой грани слуха, Элеонора уловила вздох – тихий, как падение листа, но несущий в себе тяжесть веков, бездонную усталость и эхо невыплаканных слез. Страх, холодный и острый, как стилет, вонзился под ребра, но сквозь него прорастало иное – обжигающее, почти болезненное любопытство. Она была не одна. И древние камни Блэквуда только начали нашептывать ей свои тайны.

Глава 2: Сотканный из Лунного Света и Сожалений

Страх был живым существом – холодным, скользким, обвившим ее сердце. Но сквозь его ледяные объятия пробивался росток иного чувства – первобытного любопытства, той самой жажды знания, что привела Элеонору сюда, на порог невозможного. Она заставила себя дышать – медленно, глубоко, вбирая затхлый, пахнущий вечностью воздух башни. Ощущение присутствия не исчезало, оно вибрировало, как туго натянутая басовая струна, готовая вот-вот лопнуть.

«Дыши, Элеонора. Просто дыши. Это игра света. Усталость. Нервы…» – шептал разум, но тело отказывалось верить. Кожа покрылась мурашками, а в ушах стоял низкий, почти неслышимый гул.

Она сделала еще один шаг – шаг в неизвестность, шаг навстречу своему страху. И тогда Он проявился. Не вышел из тени, не материализовался из воздуха. Скорее, Он проступил сквозь реальность, словно образ на старой, выцветающей фотографии, обретающий резкость. Призрачная фигура рыцаря. Он был соткан из лунного света, тумана и чего-то еще – неосязаемой субстанции сожалений. Доспехи – точная копия тех, что она видела на страницах манускриптов, – тускло мерцали фосфоресцирующим светом, сохраняя следы былой славы и пережитых битв: вмятина на кирасе, царапина на наплечнике. Черты его лица были размыты, словно воспоминание, подернутое дымкой времени, но глаза… Глаза были двумя осколками застывшей боли, двумя угольками потустороннего огня, в которых отражалась бездна веков.

Он парил в нескольких дюймах над каменным полом, неподвижный, как изваяние. От него исходил ощутимый холод, не похожий на земной мороз – этот холод проникал в самую душу, замораживая мысли. Себастьян де Блэквуд. Легенда, обретшая плоть из эфира. Призрак, чье имя шепотом произносили у каминов в окрестных деревнях.

Элеонора застыла, превратившись в соляной столп. Дыхание замерло в груди. Весь мир сузился до этой тесной башни, до этой невозможной, немыслимой фигуры. Ее знания, ее логика, ее рациональное восприятие мира – все рассыпалось в прах перед лицом этого явления. Первобытный ужас перед сверхъестественным боролся в ней с благоговейным трепетом историка, узревшего ожившее прошлое.

— Уходи, — голос Призрака был не громким, но он резонировал не в ушах, а где-то глубоко внутри, вибрируя в костях. Он звучал как шелест сухого пергамента, как скрип вековых камней под непомерной тяжестью – голос, полный усталости, но лишенный слабости. В нем не было прямой угрозы, скорее – глухая, непреклонная воля стража, охраняющего свою вечную темницу.

Элеонора инстинктивно отпрянула, но ноги, словно налитые свинцом, приросли к полу. Она открыла рот, силясь что-то сказать, возразить, спросить, но из горла вырвался лишь слабый, прерывистый вздох.

— Здесь нет пути для живых, — продолжил Себастьян, его призрачные глаза впились в нее, изучая, оценивая. — Это царство теней и праха. Твое любопытство – лишь искра, способная разжечь пожар, который поглотит и тебя, и остатки покоя этого места. Уходи, дитя человеческое, пока врата не захлопнулись за тобой навечно.

Его фигура слегка замерцала, контуры ее стали менее четкими, словно само усилие говорить, поддерживать видимую форму, отнимало у него последние силы. В этом читалась не враждебность, а скорее отчаянная попытка защитить – не только свои секреты, но и ее, незваную гостью, от той тьмы, что, возможно, была истинной хозяйкой Блэквуда. Лед вековой скорби и недоверия в его взгляде был почти осязаем.

Элеонора увидела перед собой не просто дух, а душу, пойманную в янтарь времени, обреченную на вечное бдение. И сквозь страх, сквозь шок, в ее сердце проклюнулось новое, неожиданное чувство – острое, почти болезненное сострадание к этому гордому пленнику вечности.

Себастьян задержал на ней взгляд еще на мгновение – бесконечно долгое мгновение, за которое он, казалось, прочитал в ее глазах не только страх, но и ту непокорную искру, что заставляла ее идти вперед. Затем его фигура начала истончаться, таять, растворяясь в сумеречном воздухе башни так же внезапно, как и появилась. Холод отступил, оставив после себя лишь оглушающую тишину, гул крови в ушах и бешено колотящееся сердце Элеоноры. Она осталась одна. Дрожащая, опустошенная, но с кристально ясной, граничащей с безумием уверенностью: она не уйдет. Тайна Блэквуда и его призрачного стража только что вплелась в ткань ее собственной судьбы.

Глава 3: Переплетения Времени и Пыли

Ночь была рваной, сотканной из теней и шепотов. Элеонора металась в беспокойном сне, где каменные коридоры Блэквуда превращались в бесконечный лабиринт, а глаза призрачного рыцаря преследовали ее, то полные скорби, то горящие холодным огнем. Но утро принесло не только рассвет, окрасивший шрамы крепости в нежные, акварельные тона, но и странное, упрямое спокойствие. Страх никуда не делся, он свернулся холодным змеем в животе, но над ним поднималась волна иного рода – исследовательский азарт, смешанный с тем самым состраданием, что зародилось вчера в башне. Она видела не монстра, не проклятие – она видела трагедию, застывшую во времени.

Ее путь лежал в библиотеку. Легенды гласили, что именно там последний лорд Блэквуда проводил дни и ночи перед тем, как… исчезнуть из мира живых. Идти пришлось через анфиладу залов, где ветер, врываясь сквозь пустые рамы, играл лохмотьями гобеленов, словно пытаясь рассказать забытые истории пиров и осад. Пахло сыростью, тленом и чем-то неуловимо металлическим – возможно, кровью, впитавшейся в камень столетия назад. Со сводов свисали гирлянды паутины, похожие на седые пряди безумного великана. Каждый скрип рассохшейся половицы отдавался в груди тревожным эхом.

Дверь в библиотеку оказалась чудом уцелевшей – массивной, из почерневшего дуба, с искусной резьбой, изображающей переплетенные ветви терновника и одинокую розу. Она поддалась с протяжным, стонущим скрипом, который заставил Элеонору вздрогнуть. Внутри царил сумрак и тишина, но иная, чем в других частях крепости. Это была тишина не запустения, а… ожидания. Тишина, наполненная безмолвным присутствием тысяч историй. Высокие, до самого сводчатого потолка, стеллажи ломились от книг – фолиантов в тисненых кожаных переплетах, пергаментных свитков, тонких томиков стихов. Пыль лежала повсюду толстым, бархатистым слоем, приглушая краски и контуры.

Воздух был густым, словно драгоценное вино, настоянным на ароматах старой бумаги, выделанной кожи, рассохшегося клея и едва уловимой ноте ладана или каких-то сушеных трав – следы тщетных попыток сохранить знание от разрушительного дыхания времени. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь витражное окно, чудом сохранившее несколько осколков цветного стекла, падал на огромный читальный стол в центре зала, высвечивая мириады золотистых пылинок, медленно вальсирующих в неподвижном воздухе. Это было святилище. Святилище забытого знания.

Элеонора шагнула внутрь, чувствуя себя одновременно и осквернительницей, и паломницей. Она подошла к одному из стеллажей, кончиками пальцев касаясь потрескавшихся корешков, читая полустертые названия на латыни и древнем наречии. «Сколько жизней, сколько мыслей, сколько страстей погребено здесь под слоем пыли…» И тут она снова Его ощутила. Не леденящим холодом, как вчера, а тихим, почти невесомым присутствием. Он стоял у окна, спиной к свету, его силуэт был расплывчатым, полупрозрачным, словно сотканным из теней и воспоминаний. Казалось, это место – его истинное убежище, где ему не нужно тратить силы на поддержание формы.

Он молчал, наблюдая за ней своими бездонными, печальными глазами. Элеонора заставила себя не отводить взгляд, встретив его прямо.

— Лорд Себастьян? — ее голос прозвучал тихо, но отчетливо в гулкой тишине. — Могу я… могу я остаться здесь? Я ищу лишь знания.

Призрак не ответил сразу. Лишь легкая рябь пробежала по его фигуре, словно по воде от брошенного камня. Затем раздался его голос, тихий, как шелест переворачиваемых страниц:

— Знание – это сила. А всякая сила имеет свою цену. Особенно в этом месте.

— Я готова заплатить, — сказала Элеонора, чувствуя, как смелость борется со страхом. Она подошла к столу, осторожно смахнув пыль с небольшого томика в простом кожаном переплете без названия. На обложке был вытиснен герб – сокол, держащий в когтях ключ. Она видела этот герб на гобеленах. — Это ваш родовой герб? Сокол и ключ? Что это значит?

Она подняла на него глаза, полные искреннего интереса. Себастьян медленно повернул голову. В слабом свете на мгновение проступили его черты – резкие, благородные, но искаженные печатью вековой скорби.

— Сокол – символ свободы и острого зрения. Ключ – символ знания и власти, — его голос был ровным, но в нем слышались нотки горечи. — Ирония судьбы. Я навеки прикован к этим стенам, а знание стало моим проклятием.

— Но знание – это и память, — возразила Элеонора, осторожно открывая найденную книгу. Страницы были хрупкими, испещренными элегантным, но твердым почерком. Запах старины – сухой, пряный, волнующий – ударил в нос. — Ваша история… она не умерла. Она живет здесь, в этих книгах, в этих стенах. Пока есть кто-то, кто хочет ее услышать.

Она снова посмотрела на него. В его призрачных глазах на мгновение мелькнуло что-то новое – тень удивления, смешанного с… усталой заинтересованностью? Он увидел перед собой не просто искательницу приключений, одержимую легендами о сокровищах, а душу, родственную ему в своей тяге к прошлому, к пониманию сути вещей.

— Живые… их интерес подобен пламени свечи на ветру, — прошелестел он. — Гаснет так же быстро, как и вспыхивает.

— Мой интерес – не пламя свечи, лорд Себастьян, — твердо сказала Элеонора. — Скорее, коррозия. Медленная, но неумолимая. Я хочу понять. Понять вас. Понять Блэквуд. Понять ту тьму, о которой шепчутся легенды.

Призрак медленно кивнул, и это движение было полно неизбывной печали.

— Тьма… она реальна. И она не любит, когда ее тревожат. Будь осторожна, дитя человеческое. Пыль этих книг может оказаться ядовитой.

Он не исчез. Он остался стоять у окна, молчаливый страж своего царства теней и знаний. И в этой густой, пропитанной веками тишине, между живой девушкой, жаждущей ответов, и призрачным рыцарем, хранящим тайны, протянулась первая, тонкая, как паутинка, нить – нить взаимопонимания, основанная на общем уважении к прошлому. Но оба они чувствовали: эта нить была натянута над бездной, и тьма уже присматривалась к ней снизу.

Глава 4: Ледяное Прикосновение Злобы

Время в Блэквуде текло иначе, чем во внешнем мире. Дни складывались в недели, отмеченные не сменой солнца и луны, а главами прочитанных книг, расшифрованными символами и короткими, но значимыми беседами с призрачным хранителем крепости. Элеонора погрузилась в историю Блэквуда с головой, чувствуя, как древние камни оживают под ее пальцами, а тени прошлого обретают голоса. Себастьян стал ее невольным проводником в этом лабиринте времени. Он появлялся и исчезал по своей воле, иногда лишь молчаливой тенью присутствуя в углу библиотеки, иногда – делясь обрывками воспоминаний, сухими фактами, которые в его устах обретали плоть и кровь.

Он рассказал ей о вкусе жареного кабана с вересковым медом – коронном блюде на осенних пирах, о скрипе кожаных ремней новой сбруи в конюшнях, о том, как по-особому пахнет морозный воздух перед рассветом, если стоять на северной стене. Он говорил о прошлом не как о музейном экспонате, а как о живой, дышащей реальности, утраченной навсегда. Элеонора слушала, затаив дыхание, и ее первоначальный страх перед ним трансформировался в сложную гамму чувств: глубокое сочувствие к его вечному плену, восхищение его стойкостью, смешанное с почтительным любопытством историка, и… что-то еще. Неясное, тревожащее чувство близости к этой одинокой, гордой душе, запертой между мирами. Привязанность, опасная и невозможная.

Однажды, пытаясь отыскать упоминания о скрытых ходах, которые, по слухам, пронизывали крепость, она забрела в северное крыло – самую разрушенную и мрачную часть Блэквуда. Себастьян материализовался рядом, его фигура была напряженной, а обычная меланхолия в его ауре сменилась настороженностью. Длинная, узкая галерея, куда они вошли, была погружена в глубокую тень. Когда-то ее стены украшали портреты предков лорда, но теперь большинство рам пустовало или хранило лишь почерневшие, истлевшие лохмотья холстов, похожие на струпья на ранах стен. Воздух здесь был затхлым и неподвижным, а холод – иным, чем тот, что исходил от Себастьяна. Этот холод был злым, агрессивным, он впивался в кожу ледяными иглами.

— Что здесь произошло? — прошептала Элеонора, обхватив себя руками. Давящая атмосфера вызывала тошноту и иррациональный страх. Это было не просто запустение, это было место, оскверненное чем-то… нечистым.

— Здесь обитает иное эхо, — глухо ответил Себастьян, его призрачные глаза сканировали тени в конце галереи. — Эхо не скорби, но злобы. Не все души ищут покоя. Некоторые жаждут лишь продолжать сеять тьму, которую копили при жизни.

Он указал на единственный уцелевший портрет в самом конце галереи. Несмотря на пыль и грязь, изображение было пугающе четким. Мужчина с тяжелой челюстью, тонкими губами и холодными, близко посаженными глазами, полными затаенной жестокости, смотрел прямо на них. Было в этом взгляде что-то хищное, оценивающее.

— Малволио. Брат моего отца, — в голосе Себастьяна зазвенел лед, какого Элеонора еще не слышала. — Он принес этому роду больше страданий, чем чума и война. Его алчность и черное колдовство отравили сами камни этой крепости. Говорят, его тень так и не покинула эти стены, цепляясь за них когтями своей ненависти.

В тот же миг пламя масляной лампы в руке Элеоноры затрепетало, зашипело и почти погасло, отбрасывая на стены уродливые, пляшущие тени. Температура упала так резко, что у нее перехватило дыхание. Ей показалось, что в густой темноте в конце галереи блеснули те самые холодные глаза с портрета. Волна первобытного ужаса, липкого и парализующего, накрыла ее с головой.

— Прочь отсюда! Немедленно! — Себастьян возник перед ней, его форма стала ярче, плотнее, почти осязаемой, словно он пытался заслонить ее собой от невидимой атаки. Его близость была одновременно и спасением, и напоминанием о пропасти между ними.

Он почти силой увлек ее из проклятой галереи, обратно, в относительную безопасность центральных залов. Но ледяное прикосновение чужой злобы еще долго горело на ее коже. Теперь она знала: Себастьян был не единственным призраком Блэквуда. И другой дух, обитающий здесь, был соткан из чистой тьмы.

— Он… Малволио… он опасен? — спросила она, голос все еще дрожал.

— Он – раковая опухоль этой крепости, — медленно проговорил Себастьян, глядя сквозь зияющий проем окна на подступающий лес. — Он жаждет силы, что спит в ее основании – силы древней, способной исказить саму реальность. Он ненавидит свет. Ненавидит жизнь. И он не остановится ни перед чем, чтобы уничтожить любого, кто встанет на его пути. Особенно того, кто пытается пробудить память Блэквуда.

Их взгляды встретились. Осознание нахлынуло на Элеонору ледяной волной. Ее поиски перестали быть просто академическим упражнением. Они стали битвой за прошлое, за свет, за душу этой крепости. И, возможно, за душу ее призрачного стража. И в этой битве она была не одна. Рядом с ней стоял рыцарь из другого времени, ее невозможный союзник, ее единственный щит против тьмы, что собиралась в тенях Блэквуда. Опасность сблизила их так, как не могли сблизить ни книги, ни общие интересы.

Глава 5: Под Безразличным Сиянием Вечности

Ночь укутала Блэквуд своим бархатным плащом, расшитым мириадами холодных бриллиантов-звезд. Элеонора стояла у высокого, похожего на церковное, окна в главном зале, глядя в бездонную черноту неба. После стылого ужаса северной галереи ей нужно было время, чтобы прийти в себя, чтобы ледяные щупальца страха отпустили ее сердце. Воздух был свеж и чист после далекой грозы, он пах озоном, влажной землей и терпкой хвоей – лес подступал к самым стенам, словно пытаясь обнять и поглотить древние камни.

Себастьян был рядом. Его присутствие стало почти привычным фоном ее долгих вечеров в крепости – молчаливая, прозрачная фигура у стены, страж ее одиночества. Тишина между ними сегодня была иной – натянутой, вибрирующей от невысказанных слов, от осознания общей опасности и… от проклятой, невозможной близости, родившейся из этого страха.

— Звезды… — выдохнула Элеонора, не отрывая взгляда от мерцающих точек. Голос прозвучал тихо, потерянно. — Они кажутся такими вечными, такими… безразличными к нашим маленьким трагедиям. Миллионы лет свет летит сквозь пустоту, чтобы мы могли увидеть их на мгновение. А мы… мы лишь пыль на ветру времени.

Зачем она сказала это? Слова вырвались сами, обнажая ту глубинную, экзистенциальную тоску, что жила в ней с детства, тоску по смыслу, по связи, по чему-то прочному в этом текучем, непостоянном мире.

Себастьян долго молчал. Тишина звенела, наполняясь эхом ее слов. Когда он заговорил, его голос был тише обычного, лишенный привычной металлической нотки, словно он говорил не ей, а самой ночи, самой вечности:

— Они – напоминание. Не о безразличии, но о порядке вещей. О том, что было до нас и останется после. О судьбе, вытканной на полотне времени. Моя судьба – этот камень. Этот холод. Это вечное бдение.

В его голосе прозвучала такая бездна усталости и смирения, что у Элеоноры болезненно сжалось сердце. Она обернулась. В призрачном свете звезд, льющемся из окна, его черты казались высеченными из лунного камня – прекрасными, благородными и невыносимо печальными. Впервые она увидела его не как хранителя или исторический артефакт, а как мужчину – лишенного тепла, прикосновения, будущего. Мужчину, чья душа была заморожена на полпути между мирами.

— Но разве судьба – это приговор? — спросила она мягко, делая шаг к нему навстречу. — Разве нет выбора? Даже сейчас? Вы выбрали остаться стражем. Возможно… есть способ разорвать эти цепи?

Горькая, беззвучная усмешка тронула его губы – лишь тень движения на призрачном лице.

— Освободиться? Я прикован к Блэквуду не только долгом, дитя человеческое. Я прикован той самой тьмой, эхо которой ты почувствовала сегодня. Малволио… его ненависть стала якорем, удерживающим меня здесь. Пока его тень сильна, я не могу уйти. Я – противовес. Хрупкий, почти иллюзорный, но единственный. Уйди я – и зло поглотит это место без остатка, высвободив силу, способную отравить мир.

Он подошел к самому окну, и звездный свет пронзил его нематериальную фигуру, подчеркивая бездну, лежащую между ними. Элеонору обожгло внезапное, почти невыносимое желание – протянуть руку, коснуться его плеча, ощутить под пальцами холод призрачной ткани… Но она знала – ее рука пройдет сквозь пустоту. И эта мысль была острее любого кинжала.

— Я помогу вам, — сказала она твердо, голос обрел силу от внезапной решимости. Она встретила его взгляд, заглядывая в глубину этих печальных, потусторонних глаз. — Мы найдем способ изгнать его. Раскроем все тайны. Вы не заслуживаете этой вечности. Никто не заслуживает.

На мгновение, лишь на краткий удар сердца, в его глазах вспыхнула искорка – не надежда, нет, скорее, отраженный свет ее собственной веры. Но она тут же погасла, сменившись тревогой.

— Это слишком опасно для тебя, Элеонора. Ты – живая. У тебя есть будущее. Эта тьма… она коварна и безжалостна. Она уже заметила тебя. Твой свет притягивает ее, как мотылька к огню. Но она хочет не греться, а гасить.

Его беспокойство было почти физически ощутимым – холодная волна тревоги, исходящая от него. Он боялся не за себя, призрака, которому нечего терять, кроме своей вечной тюрьмы. Он боялся за нее. И эта забота, идущая из глубины веков, от существа, сотканного из сожалений, ударила Элеонору в самое сердце.

— Я не уйду, — сказала она тихо, но непоколебимо. — Не теперь. Мы пройдём этот путь вместе.

Она стояла так близко, что могла бы почувствовать холод его дыхания, если бы он дышал. Их разделяла невидимая стена – стена между жизнью и смертью, теплом и вечным льдом. Но в этот миг, под безразличным сиянием далеких звезд, в сердце древней крепости, наполненной тенями и тайнами, между смертной девушкой и бессмертным призраком родилась связь – опасная, хрупкая, невозможная. Связь, сотканная из общих секретов, надвигающейся угрозы и… чего-то еще. Безымянного, пугающего и бесконечно притягательного чувства, возникшего наперекор всем законам мира. Оба они понимали: путь к сердцу тайны Блэквуда потребует от них не только мужества и знаний, но и жертв, о которых они пока не смели даже думать. А тьма в глубине крепости наблюдала за ними, терпеливо ожидая своего часа. И звезды молчали, храня свое вечное знание о судьбе.