Тайский массаж, или боль в четыре руки

Значит, так, друзья мои.

(С этой фразы сразу понятно: дальше будет не отчёт, а исповедь с элементами обвинительного заключения.)

Собирался я рассказать вам про тропическую негу, про эти пляжи, кокосы, улыбки, которые тут все время улыбаются, даже когда велосипед в лобовое стекло въезжает...

(Про улыбки, которые не зависят ни от курса валют, ни от состояния дорожного покрытия, ни от количества переломов у водителя мопеда.)

А в итоге вся философия отдыха уместилась в один час.

(Ровно шестьдесят минут, которые по внутренней плотности напоминали три года срочной службы.)

В один сеанс.

(Слово "сеанс" здесь ещё звучит обнадёживающе.)

Вернее, не сеанс, а процедуру.

(Уже тревожнее.)

Судебную, что ли.

(Где ты одновременно и подсудимый, и вещественное доказательство.)

Или допрос с пристрастием.

(Где вместо лампы в лицо - локоть в позвоночник.)

Речь о тайском массаже.

(Произносится почти как имя древнего божества, требующего жертв.)

Не о том, который в спа-салонах для туристов с аромамаслами и флейтой.

(Где тебя гладят, как нервного кота перед визитом к ветеринару.)

А о том, настоящем, народном.

(Где народ уже давно понял: если человеку плохо, значит, его надо как следует поломать - чтобы стало лучше.)

Где тебя не расслабляют, а собирают и разбирают по косточкам, как старый будильник.

(Причём без инструкции и с запасными деталями от другой модели.)

Дело было в Паттайе.

(Городе, где человеческое тело воспринимается как временный аксессуар к пляжу.)

Вернее, в её нетуристическом закоулке, куда меня занесла жажда аутентичности.

(Та самая жажда, которая ежегодно калечит миллионы доверчивых европейцев.)

Вывеска скромная: "Массаж. 250 бат".

(Цена, которая должна была насторожить сильнее, чем надпись "Осторожно, злая собака".)

Никаких девушек в бикини на картинке.

(Никаких пальм. Никаких обещаний счастья.)

Просто иероглифы и силуэт человека в какой-то немыслимой позе, похожей на попытку завязать себя в узел морским узлом.

(Человек на картинке выглядел так, будто уже не надеялся выжить.)

"Вот оно, настоящее!" - подумал я и вошёл.

(Типичная последняя мысль человека перед катастрофой.)

Внутри - прохлада, запах камфоры и чего-то острого, и пол, застланный циновками.

(Запах был медицинский, военный и слегка кулинарный одновременно.)

Встретила меня не девушка, а женщина лет пятидесяти, сложенная как кузнечик - вся из сухожилий и жил.

(Так выглядят люди, которые могут сломать табуретку взглядом.)

Рядом с ней стояла такая же, чуть помоложе.

(Резервный кузнечик.)

Они улыбнулись.

(Улыбкой людей, которые знают, что сейчас будет больно, но не считают это проблемой.)

Улыбки были добрыми, но в глазах читалась решимость хирургов перед сложной операцией.

(Операцией без наркоза, но с традициями.)

"Два мастера?" - спросил я на ломаном английском.

(Надеясь, что это ошибка перевода.)

"Yes. Thai massage. Four hands. Very good," - кивнула старшая.

(С ударением на very.)

Четыре руки!

(Мой мозг ещё воспринимал это как бонус.)

Я представил нежный, симфонический процесс расслабления.

(Струнный квартет для уставшего туриста.)

Глупец.

(Редко какое слово бывает настолько точным.)

Мне велели переодеться в предоставленные пижамные штаны и футболку - мешковатые, постиранные до состояния пергамента.

(В такой одежде удобно умирать.)

Затем указали лечь на циновку.

(Как жертве на алтарь.)

Я улёгся, предвкушая блаженство.

(Последний оптимистический жест моей личности.)

И тут началось.

(Фраза, универсальная для родов, налоговой проверки и тайского массажа.)

Это было не начало массажа.

(Слишком мягкое слово для того, что последовало.)

Это было начало штурма.

(Причём штурма укрепрайона, построенного из моих же мышц, страхов и офисного образа жизни.)

Две пары рук обрушились на меня не с лаской, а с методичной, безжалостной эффективностью.

(Так, наверное, обрушиваются на город инженерные войска: без злобы, но с планом.)

Одни руки взяли за левую ногу, другие — за правую руку.

(Тело мгновенно потеряло иллюзию целостности.)

И понеслась.

(Не поездка — эвакуация.)

Они не гладили.

(Глагол «гладить» вообще исчез из возможных вариантов.)

Они искали.

(Искали что-то важное. Секретное. Опасное.)

Искали что-то.

(Словно я был сейфом без инструкции.)

Как будто я, под кожей, спрятал украденную статуэтку Будды, и они были таможенниками, которые обязаны её найти.

(Причём живьём.)

Первое открытие: оказывается, в стопах у человека есть точки, нажатие на которые вызывает не просто боль, а ощущение, будто тебе вбили под ноготь раскалённый гвоздь, подключённый к электросети твоих же воспоминаний.

(Причём воспоминаний детства, школы и первой ипотеки одновременно.)

Я вскрикнул.

(Тонко. Жалобно. Как чайник.)

Мастерицы весело защебетали между собой, явно обсуждая мою слабую подготовку, и продолжили, удвоив усилия.

(Возможно, они спорили о погоде. Или о том, сколько ещё таких туристов сегодня успеют разобрать по частям.)

В этот момент я понял важную вещь: в тайской культуре крик пациента — это не сигнал тревоги.

(Это обратная связь.)

Потом они взялись за спину.

(Ту самую, которая годами терпела офисное кресло и теперь расплачивалась.)

Тайский массаж — это не растирание мышц.

(Это вообще не про мышцы.)

Это попытка сложить твой позвоночник в оригами.

(Журавлик из бухгалтерии.)

Они надавливали локтями, коленями, кажется, даже пятками.

(Я не исключаю использование локтей третьих лиц, находившихся где-то поблизости.)

Раздавался хруст.

(Не угрожающий. Уверенный.)

Не один.

(Серийный.)

Многоголосый, как хор саранчи.

(Хор моих внутренних конструкций, сдающихся без боя.)

Хрустело всё: позвонки, рёбра, моё самомнение, моя вера в то, что я хоть что-то контролирую в этой жизни.

(Особенно последнее.)

Я лежал, стиснув зубы, и думал:

(Мыслительный процесс резко упростился.)

«Господи, за что?

(Риторический вопрос.)

Я же заплатил!

(Юридический аргумент.)

Я клиент!».

(Моральный крик в пустоту.)

Но самое интересное началось, когда они перешли к растяжке.

(Тут слово «интересное» приобрело садомазохистский оттенок.)

Одна мастерица села мне на бёдра

(Как на табурет.)

(я почувствовал, как сжались последние карманы воздуха в лёгких), (Органы начали договариваться о порядке эвакуации.) а другая взяла мои руки и начала заводить их за спину, как будто пыталась завязать бантик из моих собственных конечностей.

(Подарочная упаковка человека.)

Потом они поменялись.

(Чтобы никто не скучал.)

Меня скручивали, выгибали, натягивали, как тетиву лука или сову на глобус.

(Лук был явно боевой, сова лесная необычная.)

В какой-то момент я увидел свои ноги там, где обычно вижу потолок.

(Мир потерял ориентацию.)

Я издавал звуки, которые, наверное, издают мешки с картошкой, когда их грузят в самолёт.

(Смешанные с криком чайки и скрипом старого шкафа.)

И главное — их синхронность!

(Вот что пугало сильнее всего.)

Это был не хаос.

(Хаос хотя бы честен.)

Это был слаженный танец двух сапёров, обезвреживающих бомбу под названием «скованность белого человека».

(Бомба тикает в пояснице.)

Они переговаривались короткими, отрывистыми фразами.

(Как спецназ.)

«Здесь тугой», — говорила одна, нажимая на что-то в моей пояснице так, что у меня перед глазами поплыли разноцветные круги.

(Круги были очень красивые. Я почти полюбил их.)

«Здесь тоже. Западная жизнь», — соглашалась вторая, выворачивая мою лодыжку под углом, не предусмотренным природой.

(Природа протестовала, но тихо.)

А потом наступил кульминационный момент.

(Любая трагедия, любая комедия и любой тайский массаж имеют кульминацию.)

Они уложили меня на бок.

(Бережно. Почти нежно. Как перед казнью.)

Одна прижала мои ноги, (фиксируя нижний этаж здания под названием «я»), вторая обхватила меня за плечи и спину.

(Верхние несущие конструкции.)

И начала раскачивать.

(Медленно.)

Сначала плавно.

(Убаюкивающе. Даже почти приятно.)

Потом всё сильнее.

(Меня раскачивали, как сомнительную инвестицию.)

Я лежал, как бревно,

(бесполезный, тяжёлый элемент пейзажа,), и чувствовал, как каждый позвонок в моей спине прощается с соседним, как на вокзале.

(С обещанием «созвонимся», которое никто не собирается выполнять.)

И в самый пик раскачивания, (когда внутренний я уже начал составлять завещание), когда я уже приготовился к тому, что меня отпустят в свободный полёт к противоположной стене, (и я войду в историю этого салона как первый турист, самостоятельно долетевший до шкафа), она резко надавила.

(Не злобно. Профессионально.)

Раздался звук.

Не хруст.

ЩЁЛЧОК.

Громкий.

Сочный.

Как удар бильярдных шаров.

Звук, который, казалось, издала не моя спина, (она была занята внутренней перепланировкой), а сама Вселенная, поправившая что-то в своих настройках.

(Как будто кто-то там, наверху, вздохнул и сказал: «О, вот так лучше».)

И… наступила тишина.

(Не внешняя. Внутренняя.)

Боль отступила.

(Резко. Подозрительно.)

Не потому что они перестали — (они как раз закончили), а потому что тело, пережив пиковое страдание, вдруг сдалось.

(Подписало акт капитуляции.)

И в этой капитуляции открылось нечто новое.

Ощущение… лёгкости.

(Неприличной.)

Такой, будто с меня сняли рюкзак с кирпичами,который я нёс двадцать лет и даже не замечал.

(Потому что все вокруг тоже шли с кирпичами и считали это нормой.)

Они отпустили меня, встали, улыбнулись теми же добрыми улыбками.

(Улыбками людей, которые только что сломали и починили человека.)

«Finish. Good?» — спросила старшая.

(Деловито. Без сантиментов.)

Я попытался встать.

(Это было похоже на первый запуск операционной системы после переустановки.)

Моё тело подчинялось, но движенья были новыми, какими-то непривычно плавными.

(Как будто суставы прошли курсы повышения квалификации.)

«Good, — выдавил я. — Very… open».

(Слово «живой» не рискнул.)

Они закивали, явно довольные.

(Клиент не умер — значит, услуга оказана качественно.)

Я заплатил.

(С радостью. С благодарностью. Почти с чувством выполненного долга.)

Уходя, я обернулся.

Они уже готовили циновку для следующего страдальца.

(Конвейер.)

Две женщины, каждая весом килограммов сорок пять, которые только что разобрали и собрали меня заново, как конструктор.

Без эмоций.

Без сантиментов.

Чистая работа.

(Слесарная поэзия.)

И вот, бредя по улице в своём обновлённом, странно лёгком теле, я понял суть.

(Иногда философия приходит через позвоночник.)

Тайский массаж — это не про расслабление.

Это про капитальный ремонт.

Тебя не ублажают.

Тебя ремонтируют.

Ты пришёл с жалобой «жизнь тяжела, спина болит, суставы скрипят».

А они — эти две феи-сварщицы — берут свои локти, колени и всю силу вековой традиции и говорят:

«Щас поправим».

(Без обсуждений.)

И правят.

Без спроса.

Без анестезии.

Потому что они знают: твоё «ой» — это признак того, что они нашли поломку.

И её надо чинить.

Жестко.

Быстро.

Эффективно.

Это же философия!

(Не та, что в книжках, а та, что приходит через поясницу.)

Западный подход: «Бедный ты, бедный, давай я тебя поглажу, маслом помажу, ты расслабься, подумай о хорошем».

(И желательно ещё подпишись на рассылку и оставь чаевые.)

Восточный подход:

«Ты — сломанная табуретка.

Держись.

Сейчас будет больно.

Но потом ты сможешь сидеть.

И даже прыгать».

(Если повезёт — без скрипа.)

Так что, друзья, если будете в Таиланде и захотите «настоящего» — трижды подумайте.

(И один раз перекреститесь, даже если вы атеист.)

Вы готовы не к спа, а к техосмотру?

Вы готовы, чтобы с вами поработали не как с клиентом, а как с куском теста, который нужно хорошенько вымесить?

(До нужной консистенции.)

Если да — вперёд.

(Смело. Но с запасом обезболивающего.)

Только не кричите слишком громко.

(Это воспринимается как поощрение.)

А то они решат, что вы ещё не дозрели, и отпустят вас полусырым.

(А полусырой человек — существо трагическое.)

А это уже совсем другая история.

(И другой ценник.)

Я же вышел от них другим человеком.

(Физически.)

Нет, я не стал гибким, как тростинка.

(Чудес не бывает.)

Но я понял одно, что моё тело — это не священный храм, который надо только ласкать.

(Храмы тоже иногда реставрируют, кстати.)

Это иногда — старый сарай, который требует, чтобы в него вошли, хорошенько стукнули кулаком по стропилам

и сказали: «Не разваливайся! Стоять!».

(Грубо. Зато понятно.)

И он, зараза, стоит.

(Из упрямства.)

И даже скрипит меньше.

(По будням.)

Так что спасибо тем четырям рук.

(Не тёплым. Рабочим.)

Они не подарили мне расслабление.

Они подарили мне осознание.

Осознание того, что иногда лучшая терапия — то не нежность, а грамотно направленная, профессиональная боль.

После которой — странным образом — жить действительно становится легче.

Хотя бы до следующего сеанса.

(Или до первой попытки чихнуть.)

Или до следующей попытки сесть на шпагат, которую я, окрылённый, всё же предпринял в номере отеля.

(Гордыня — грех универсальный.)

Но это уже совсем другая, и ещё более болезненная, история.