Те, кто ведает. Книга Пятая

Вскипела мутная поверхность, вспухая и лопаясь пузырьками ядовито-зеленого цвета. Изящные пальцы кинули в отвар еще одну щепотку черного порошка.

Затуманилось все вокруг, и потянуло едким запахом гнилого болота. Веданка настороженно оглянулась: «Не стоит ли у порога нежданный гость?»

Уже год она в деревне Третьяка, а все никак не привыкнет, что никто не заходит в ее дом без приглашения. Боятся.

Боривой построил ей жилище за околицей, где могла творить она свои зелья без людского глаза.

Первое время шепотки ползли по селению, как, дескать, муж с женой да под разной крышей живут, потом стихли. Не знали глупые, что и не было ничего промеж них никогда, хоть Веданка и опасалась попервой, что однажды ночью протянет к ней руки молчаливый воин. Однако ж, зря сторожилась, — Боривой силой никогда никого не брал.

— Третьяк, — выдохнула Веданка ненавистное имя, и жидкость снова закипела, гоняя по кругу белые студенистые нити, которые, словно живые, лезли из горшка и ползли в раскаленные угли. Огонь лениво облизывал склизкие клочья, а те, подсыхая, начинали пушиться белоснежными прядями.

Не знает она дороги к диким топям, но и без того сможет Веданка вырастить себе пук ведьминских волос. Не зря же она целое лето провела у Марены, запоминая и впитывая знание, словно мшистая губка.

— Не видать тебе больше ни единого сына, Третьяк, — шипела ведьма, наматывая пряди на веретено. — Хоть десяток жен себе возьми, а шиш тебе!

Засветло встала Веданка. Знала, что скоро прибегут к ней гонцы. Вот уже заскрипели ворота загонов, выпуская на простор оголодавших за ночь коров. Скоро пойдут на луговину хозяйки, и как токмо брызнут в подойник первые струйки молока, она должна быть готова.

Заголосили крикливые петухи. Бесшумно подошла Гордана к домишке. Прислонилась к бревенчатой стене и, обмирая от страха, откашлялась.

Сильно изменилась за последний год жена Третьяка. Не принесло ей счастья положение большухи. Как сгинул в реке старший сын, Глиняк, так и покатилась ее жизнь по крутому склону.

Третьяк, не зная, кого еще обвинить в смерти сына, по привычке выпустил свою ярость на того, кто был под рукой. Во всем обвинил мать, что не уследила за мальчонкой и позволила прожорливой реке забрать любимого сына.

Через месяц взял он себе новую жену и все ночи проводил с ней, не замечая, как худеет и чернеет лицо статной и крепкой большухи.

Гордана и сама себя мытарила не хуже Третьяка, изводила работой до полусмерти, а младших и на шаг от себя не отпускала. Уже и не знала, что ей тяжелее: смерть сына или холодность его отца.

И вот сегодня, по словам знахарки, должна разродиться ее соперница — молодая, глупая девка из городских. Некогда было Третьяку выбирать, вот он и взял ту, кто первая под руку подвернулась. Горшечник, что задолжал Третьяку немалую сумму, был до смерти рад отделаться от опасного кредитора и отдал в счет долга свою невзрачную дочь Поляну.

Еще по утреннему туману вскочил Третьяк и разбудил старшую жену, чтобы приготовила старшая жена стопку чистых тряпиц, да куколку-берегиню. Все узлы сам бегал развязывал, волновался, как в первый раз. До того, видать, сильна была в нем боль, которую он хотел заглушить рождением нового сына.

Затухли уже угли и остыло чернеющее на дне горшка варево. Веданка, надежно припрятав в мешке веретено, тянула из чаши кислое молоко.

— Зовет, — сверкнули в полутьме белки испуганных глаз. — Еще с ночи началось, боялись не дождаться рассвета.

— Пора, значит? — лениво разжались тонкие губы.

— Пора, матушка, — почтительно закивала Гордана, бочком отползая к порогу. Страшно ей в ведьминском жилище. Связки трав и корений с потолка свисают, а ей кажется, что змеи шевелятся.

Незаметно вошла Веданка в жизнь прикорнувшей на обрыве деревушки, да уж больно быстро вросла в нее крепкими корнями. Ни одна хвороба не проходит мимо нее — столько детишек малых спасла от грудницы и нутряной ломоты, не перечесть. В момент беды опрометью бежали до ее землянки люди. А как токмо отступали хвори, начинали коситься опасливым глазом и сторониться юной знахарки, за спиной называя ведьмой.

***

Тележные колеса, едва слышно поскрипывая, неторопливо катились по заросшему редкой сосной взгорку. Легко бежать новой телеге вслед за крепким, отдохнувшим конем. Одна лишь Маруша по привычке дремала, с головой зарывшись в пахучее сено. Милица с Дариной давно спрыгнули с телеги и шли рядом, разминая ноги.

Ничего не нажили на юге Добронег и его семья. Много ли наживешь, ежели в хозяйстве одна пара мужских рук, да и то не селянина, а воина. Поэтому и ехали пустой телегой, на дне которой лежала кое-какая одежонка и дорожные мешки с провиантом. Возвращались в родные места, на север.

Впереди снова раздался топот, и на дороге показался одинокий всадник. Это возвращался с разведки Добронег. Подходили они к опасным местам. Хоть и далеко к востоку едут, а все же можно напороться на людей Третьяка.

— Как там? — подняла голову мать. — Тихо?

— Не видать никого, — спрыгнул он с коня, давая тому передохнуть после стремительного галопа.

— А что, ежели напали они на отцовскую деревеньку? — поделилась своими страхами Маруша. — Мы-то уехали, скрылись, а ежели он моим братьям отомстить захочет? Ты же знаешь его злобную душонку.

— По слухам, этим летом тихо было, — неуверенно пожал плечами Добронег. Каждую ночь давил он в себе страхи и сомнения. Знал, что едут они в осиное гнездо, но поделать с собой ничего не мог. Со страшной силой тянуло его в родные места, и ежели не вернуться в родовое селение, так хоть к родственникам по материнской линии прибиться.

— Что-то мало мне веры, что такой человек, как Третьяк, может успокоиться, — со вздохом свесила она с телеги опухшие ноги. — Уж больно буен его нрав!

— Не знаю, правда али нет, — скосил он глаза на молчаливую Дарину, — а поговаривали на ярмарке, что старший сын его в реке утонул. С тех пор, как подрубило. Все лето ни одного похода, а сам на капище сиднем сидит. Даже жертву темным не возил этот год.

— Да откуда же ты такие речи мог услышать? — спрыгнула с телеги мать и возмущенно зашагала рядом. — Темнишь, сынок. Не могли на ярмарке про демонов прознать. Третьяк свои секреты крепко хранит.

Добронег отвел глаза. Не хотел он признаваться матери, что сыскал его на южных границах Чернята. Он-то и рассказал о том, что творится в селении Третьяка. Маруша не любила его друга, подозревая в подлости и сквернословии. Поэтому и не рассказал.

Дарина подошла ближе и тронула его за рукав.

— А про девочек моих нет вестей? — тихо спросила она. В глазах затеплилась надежда: ежели не увидеть, то хоть краем уха услышать.

— Нет, — быстро проговорил он, опасаясь, что лишней болтовней окончательно выдаст себя. Мать и так боялась ехать, а ежели узнает, что виделся он с Чернятой, то непременно заставит его повернуть назад. И раньше-то не любила она брата Боривоя, а весной приснился ей сон, что спелся тот с Третьяком и рассказал, где искать Добронега. Да, так убедителен был тот сон, что Маруша уверила себя: это чистая правда. На том с той поры и стояла, не слушая увещеваний и обид уязвленного сына.

Добронег со временем смирился и зла на мать не держал. Просто старался при ней не произносить имени своего друга, и в семье воцарился мир.

Некоторое время шли молча, время от времени поглядывая на бегущую вперед дорогу. Не взымается ли пыль под копытами лошадей? Однако нет, мирно на узкой проселочной дороге. Все селяне на полях, убирают налившейся медовой спелостью ячмень. Ближе к концу серпеня потянутся к городищу возы с зерном и медовухой, а нынче тишина. Хорошее время выбрал Добронег, чтобы без помех пробраться к северным лесам.

Споткнувшись на кочке, Маруша оперлась на сына и виновато улыбнулась. Ушла молодость из ног, и хоть хочется ей шагать рядом с ним, а все же придется снова лезть на тряскую телегу. Голова женщины опустилась в мягкое сено, и незаметно для себя она снова задремала.

Добронег бросил вороватый взгляд на мать и кивнул Дарине, приглашая подойти поближе.

— При матери не стал говорить, — шепнул он. — Чернята приезжал в начале серпеня. Рассказал мне что да как. Привет тебе от Гостяты передавал. Девочки твои в полном здравии. Так и живут в доме у Гостяты.

— Хвала небесам! — покачнулась от радостной вести Дарина. Так бы и упала, кабы не придержал за локоть Добронег.

— Вот еще что, — порылся он в кармане и протянул к ней руку. — Старшая дочка лепит фигурки из глины и называет их «мама». Скучает о тебе.

На раскрытой ладони лежала крошечная фигурка с палочками вместо рук. Дарина бережно коснулась глиняной потешки и закрыла глаза, пытаясь представить лицо дочери. Как же давно она не видела свою девочку — даже голос подзабылся и перестал звать по ночам. Неужто не суждено им свидеться?

— Возьми, — улыбнулся Добронег. — Тебе Гостята передала. Девочкам-то боится сказать, что ты жива. Вдруг на радостях сболтнут лишнего.

— Спасибо, — со слезами в голосе прошептала Дарина и быстро сгребла нежданный подарок.

Хороший сын вырос у Маруши, жаль, что в мужья ей достался такой, как Третьяк. Иначе бы сложилась ее судьба, кабы Добронег, а не Третьяк был сыном Деяна Метелицы.

***

Гордана суетилась в полутемной горнице, растапливая потухший очаг. Время к цветению вереска, и ночи стояли по-осеннему студеные. Оно и хорошо: огонь отгонит злых духов!

Вроде и сердиться должна Гордана на стонущую на лежанке соперницу, а в такое время — это грех великий! Да и Третьяк будет рад видеть, как изо всех сил старается старшая жена.

Заискрились и заиграли в очаге первые всполохи огня. Гордана поднялась с коленок и торопливо шагнула в угол, где стоял жбан, доверху наполненный молодым, пенистым квасом. Надобно побрызгать бревенчатые стены, чтобы угостить домашних духов. Всяко легче будет разродиться, ежели не будут плести свои козни сердитые домовята. Еще одна горсть на раскаленную печурку, и Гордана с поклоном вышла из дома. Скоро в эту дверь войдет Веданка, и ей нечего здесь делать. Случись что не так — Третьяк ее первую обвинит в дурном наговоре и сглазе.

Ведьма вошла в дом нарядная и сразу наполнила горницу ароматом лесного луга. По росе набрала ромашки и сплела себе венок Веданка, распустила косы и стала похожа на русалку, которая на время покинула водные чертоги, чтобы вдоволь набегаться по росистым полям.

Круглые глаза на бледном, покрытом испариной лице с опаской следили за знахаркой. Поговаривали, что ведьма она, а вдруг вместо человеческого дитя народится у нее кургузая мышь?

— Боишься? — вспыхнули зеленью глаза ведьмы.

— Боюсь, — выдохнули бескровные губы.

— Я помогу тебе, — ободряюще кивнула Веданка и скользнула к постели. — Есть у меня с собой зелье, что заберет твою боль. Хочешь?

— Хочу, — кивнула Поляна, завороженная взглядом прекрасных глаз. Показалось, али и вправду они светятся в темноте?

— Вот, — капнула та в чашу с водой темную жидкость из туеска. — Пей!

Девушка приподнялась на локте и послушно глотнула горьковатое питье.

— А теперь спи, — легонько толкнула ее на постель Веданка.

Безвольное тело опустилось на лежанку, отдавая себя во власть неведомой силы. Ведьма наклонилась ближе, прислушиваясь к ровному дыханию. Спит ли? И лишь убедившись, что роженица погрузилась в глубокий сон, сунула руку в свой мешок.

На обнаженный живот легла паутина из тонкого серебристого волоса, обвила ласковой удавкой и засияла в полутьме.

— Не видать тебе ни единого сына, Третьяк, — прошептала ведьма. — Помяни мое слово, не видать!